Просто хорошие рассказы

обсуждение литературные произведений, рекомендации, критика, поиск...
Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 23 фев 2009 13:41

В бой пойдут одни старики...

«Но бывает, расстается с кораблем своим моряк, -
Значит, силу краснофлотца на земле узнает враг.
Ничего, что сердцу тяжко, что не флотская шинель, -
На твоей груди тельняшка, темно-синяя фланель!»

(«Это в бой идут матросы!» Музыка: Б.Терентьева Слова: Н.Флерова)


Матрос Микола Ползунок попал служить на подводную лодку совершенно случайно, неожиданно для себя и еще более неожиданно для окружающих. Дело в том, что природа наградил Колю не самым большим, но все же внушающим уважение ростом в 1 метр 96 сантиметров, что само по себе указывало, что самым разумным было бы направить служить парня военным регулировщиком, чтоб его издалека видно было, но, как известно, военная организация славна не разумным, а творческим подходом. Вот благодаря именно такому «творческому» решению одного из офицеров Львовского областного военкомата Миколу, примостившегося на скамейке военкомата и отходившего от вчерашних традиционных сельских проводов, неожиданно разбудили пинками, и пока он пытался понять, что к чему, воткнули в строй помятых призывников, которых незамедлительно пересчитали, и когда количество сошлось, довольно резво повели на вокзал. Только на полдороге Микола сфокусировав зрение, осознал, что ведет их офицер в военно-морской форме, а вместе с ним еще и парочку морских прапорщиков, флотское название которых он никак не мог вспомнить. Попытка Ползунка покинуть ряды флота, еще не добравшись до вокзала, натолкнулась на такую жесткую отдачу от офицера, что проникшись чувством глубокого и сильного уважения ко всему военно-морскому флоту в лице этого офицера, призывник притих, и даже как-то философски пришел к выводу, что годом больше, годом меньше, а в сущности, никакой разницы.
Оказавшись в учебном отряде подплава в Северодвинске, Микола мгновенно стал звездой. По заверениям старожилов таких высоких подводников они еще не встречали, а принимая в расчет, что кроме роста Ползунку от родителей досталось крупное и сильное тело, то таких богатырей здесь отродясь не видали. Годковщины он так в полной мере и не вкусил, может, оттого, что стал вечным знаменосцем учебки и чемпионом гарнизона по гиревому спорту, а может, и оттого, что трогать его откровенно боялись из-за внушающей уважение комплекции. Так бы Коля и остался в учебке, к чему дело и шло, если бы под конец срока немного не оборзел, и в один из выходных, раздавив с боевыми товарищами пару бутылок «огненной воды», завис в какой-то заводской общаге, где ему, в отличие от собутыльников, неожиданно не нашлось достойной подруги. Обиженный женским невниманием к своей персоне, Ползунок покинул общежитие, и, будучи, как все большие и сильные люди, человеком неконфликтным и спокойным, побрел обратно в учебку. Туда он добрался без приключений, но каким-то неожиданным зигзагом забрел в строевую часть, обычно в выходные дни пустую. Зачем он туда пошел, Микола даже потом не мог понять. А в строевой части люди были. Точнее, один человек женского пола. Старший мичман Ольга Александровна, женщина немного за тридцать, миловидная, мать двоих детей от неизвестных героев флота, ну и естественно, разведенная давно, и казалось, навсегда. На свою беду, а может и на радость, старший мичман, пришедшая навести порядок в бумагах перед какой-то проверкой, справедливо полагала, что в этот день и в этот час никого со стороны в канцелярские помещения не занесет, а потому даже дверь за собой не запирала. А так как всякого рода канцелярии всегда и везде обладают свойством быть душными и жаркими, то и сидела за своим столом Ольга Александровна соответственно атмосфере, без мундира, в расстегнутой белоснежной рубашке, под которой было такое же белоснежное тело и бюстгальтер, скрывающий высокую, не испорченную двумя родами грудь. Надо сказать, что рождение двух ребятишек совершенно не исковеркало внешние данные этой статной поморской женщины, которая и мичманом стала при помощи отца первого ребенка, а в канцелярии учебки оказалась при содействии второго. Так вот, Микола, вломившийся в первую попавшуюся дверь, вдруг узрел перед собой женщину, сидевшую на стуле, закинув одну красивую ногу на другую, которые были очень хорошо видны из-за неуставной длины юбки, задиравшейся довольно высоко. У сильно подвыпившего матроса участилось дыхание, и когда прекрасная мичманша повернулась к нему лицом, Микола уже мало чего соображал, потому что перед его глазами сочными и красивыми виноградинами покачивались две большие груди, еле сдерживаемые тугим бюстгальтером. Матрос то ли всхлипнул, то ли прорычал, и напрочь откинув субординацию, практически одним прыжком оказался около оторопевшего старшего мичмана, и заграбастав того под мышки, рывком вынул из кресла и присосался к ее губам. Ольга Александровна, толком не успевшая отреагировать на молниеносные действия статного матроса, не успела даже сжать губы, и эта оплошность решила все. Пока в течение нескольких секунд, она сообразила, что надо бы упереться и оттолкнуть матроса, совершавшего явно неуставные действия, было уже поздно. Микола уже перенес свои руки на ее ягодицы, губы на грудь, и когда они достигли сосков, старший мичман, уже с месяца полтора не бывшая с мужчиной, как-то сразу покорно и безвольно сдалась. И не просто сдалась, а неожиданно для самой себя сразу же страстно отдалась, причем в полный голос. Через пару минут вся канцелярия была закидана предметами матросского и мичманского вещевого аттестата, а сама пара хаотично перемещалась от стола к столу, артистично выполняя фигуры из всех рекомендованных уставом комплексов физической зарядки. Наверное, получалось у них это очень красиво и эстетично, так как начальник строевой части, немолодой и давно списанный с плавсостава кавторанг, тоже, наверное, из-за предстоящей проверки, ненароком заглянувший в расположение своего хозяйства, с парализованным видом замер у двери, не в силах вымолвить слово. Несколько минут он ошеломленно взирал на это действо, и наверное, так бы молча и смотрел дальше на этот впечатляющий спектакль, если бы в процессе исполнения одного из акробатических этюдов исполнители не оказались одновременно лицами к офицеру. Старшему мичману, распростертому обнаженной грудью на столе, отдать воинскую честь не получилось никаким способом, а вот у матроса в пьяненькой голове что-то перещелкнуло, и он, приняв строевую стойку, автоматически поднес руку к голове. У кавторанга, пребывающего в прострации, так же автоматически вырвалось:
- К пустой голове руку не прикладывают!
Дальнейшие события можно упустить, добавив разве только то, что Ползунка отправили проходить дальнейшую службу в Гаджиево, а вот старший мичман Ольга Александровна нашла свою судьбу. Давно разведенный и страдающий от всех военно-морских болячек начальник строевой части с пониманием отнесся к зову плоти своей подчиненной, и историю раздувать не стал, ограничившись устным выговором, на который ожидавшая страшных репрессий женщина отреагировала не по-военному, а чисто по-женски. Набравшись смелости, в ближайшие выходные она завалилась к холостякующему начальнику домой, и пока он приходил в себя от нежданного визита, перестирала тому все скопившееся белье, убрала в квартире и приготовила и ужин, и завтрак сразу. А через пару дней просто переехала к нему вместе с детьми. Говорят, у них уже третий ребенок, и вообще, получилась очень дружная семья.
Ползунок же, снова философски отнесшийся к происшедшему, скорее был рад, что отделался простым втыком, чем огорчен тем, что едет служить на атомоход. Надо заметить, что судьба в очередной раз поиздевалась над рослым парнем, сделав его турбинистом в самый последний момент. Случилось то, что на флоте бывает повсеместно и никакого удивления не у кого не вызывает. Кто-то перепутал документы в той же злополучной строевой части, и вместо ожидаемой ВУС ракетчика, у Коли появился ВУС турбиниста, с которым он и попал на ракетный подводный крейсер стратегического назначения «К-...», в обиходе называемый личным составом крейсером «Бессмысленным», а иногда «Безумным». Оба этих прозвища корабль полностью оправдывал в зависимости от ситуации по причине того, что последние года два экипаж крепко врос в береговую базу. Корабль эти два года ремонтировался в том же Северодвинске, а второй экипаж, в который и попал матрос Ползунок, все это время безвылазно отирался в базе, занимаясь общественно-полезными делами, начиная от камбузных и прочих нарядов, заканчивая поездками в Белоруссию для оказания помощи в спасении урожая картошки. И вот как раз аккурат перед прибытием пополнения, корабль, наконец, вернулся в родную базу, первый экипаж уехал в заслуженный отпуск, а на борт, кряхтя, залез ставший почти придатком береговой базы второй экипаж, и начал сдавать задачи. К этому времени в экипаже осталось совсем немного офицеров и мичманов, видевших море не с берега, да и те были в большинстве своем списанные «калеки», или люди готовившиеся к уходу в запас поднимать народное хозяйство. К тому же командир корабля был назначен на должность года полтора назад тоже с ремонтирующейся лодки, самостоятельно в море еще никогда не ходил, да по большому счету уже и не собирался, а потому откровенно боялся, мастерски маскируя свой панический страх хорошо поставленным командным голосом и повышенной строгостью ко всему окружающему. А потому, обстановочка на корабле была еще та, личный состав друг к другу только начинал притираться, а штаб дивизии практически прописался на борту, боясь тяжких последствий от неподготовленного личного состава и его решительных, но неграмотных действий. Опять же волей дурашливой судьбы попал Ползунок служить в турбинную группу и не просто турбинистом, а турбинистом-водоподготовщиком в самый кормовой 10 отсек. Что такое водоподготовка, Микола никогда не слышал и откровенно напрягся, когда оказалось, что в его заведовании оказалась целая, пусть и небольшой, но набитый пугающими приборами запирающийся на замок закуток с гордой табличкой «Выгородка ВХЛ». Что такое ВХЛ, Ползунку быстро объяснил командир отсека, лейтенант Белов, офицер, судя по всему, служивший на корабле ненамного больше, чем сам Микола. Гордое название "водно-химическая лаборатория", мало чего сказало парню из украинской глубинки, тем более что ничего сложнее отцовского мотоцикла он до этого в своей жизни не видел. Вообще, сама подводная лодка не то чтобы очень впечатлила матроса, а чисто по-житейски озадачила тем, как же ему тут жить со своим ростом и сохранить следующие два с половиной года голову без повреждений. По центральным проходам отсеков ходить было еще более или менее безопасно, но вот при самом первом посещении турбинного отсека Микола рассадил голову сразу в пяти местах и крепко призадумался. Выход нашелся буквально на следующий день, когда во время утренней учебной тревоги для осмотра отсеков лейтенант Белов, обозрев со всех сторон залепленную и обклеенную пластырем голову Ползунка, саркастически хмыкнул и извлек откуда-то из недр Валки оранжевую заводскую каску, оставшуюся со времен заводского ремонта.
- Носи, Коля... и видно издалека, и голова в целости будет. А стесняться не надо, вон на 192-ой целый старпом тоже в такой же по кораблю бегает... а ростом он пониже тебя будет... Держи!!!
Стесняться Ползунок и не собирался, голова все-таки дороже, а поэтому совершенно спокойно и с благодарностью в глазах водрузил себе на голову каску, отчего сразу стал похож на могучего такелажника, случайно забредшего на подводный крейсер. Над здоровенным матросом в каске стали довольно беззлобно подшучивать офицеры и мичмана, да и матросы поначалу тоже поизгалялись, а потом как-то притихли, особенно после того, как Ползунок очень показательно продемонстрировал одному из старослужащих «люксов», что при его телосложении годковщину он просто не замечает как явление. При всем этом, Микола был патологически добрым и незлобивым человеком, которого было очень трудно вывести из себя, и надо было очень постараться, чтобы он закипел и дал волю рукам. К тому же говорил Ползунок на певучем украинском языке, так мило и непринужденно пересыпая его русскими словами и зазубренными на корабле техническими терминами, что злиться на него было просто невозможно, и почти каждое предложение вызывало улыбку. И вообще, всем своим видом матрос Микола Ползунок очень анекдотично походил на одного из героев старого советского мультфильма «Как казаки невест выручали».
Время шло, и экипаж, все еще находясь у пирса, все же постепенно приходил в норму, становясь мало-помалу похожим на нормальный флотский коллектив, пока еще не совсем готовый к реальному морю, но уже находящийся совсем-совсем близко. Ползунок тоже как-то быстро освоился со своими обязанностями водоподготовщика и даже научился разогревать банки с тушенкой в каком-то непонятном приборе в ВХЛке, по слухам относящемся к химической службе, и назначение которого не знал даже сам командир отсека. Каска Ползунка покрылась «боевыми» царапинами и шрамами, но зато он уже знал, как пролезть в машине 8-го отсека к сепаратору, и при этом не расколошматить голову и колени до крови и как отобрать пробы воды и масла везде, где только возможно, причем без ущерба собственному здоровью. Микола даже начал изредка снимать каску во время своих трюмных путешествий, и при этом не разбивать голову до кости, как в первые дни. В своем отсеке Ползунок тоже обжился. Десятый отсек был самым маленьким на корабле, но, тем не менее, набитый оборудованием насколько возможно и заваленный попутно ко всему неимоверным количеством банок с консервированной картошкой. Микола умудрился проползти на собственном пузе все мало-мальски доступные для своего габаритного тела щели, и на одном из отсечных учений убедился в том, что только ВСУ, всплывающее спасательное устройство, расположенное в отсеке, ему недоступно. Как только они все вместе не старались, но даже при помощи пинков и аварийного упора Ползунок, обряженный по всем правилам в полное водолазное снаряжение, так и не смог протиснуть свою мощную длань в саму камеру, предназначенную исключительно для спасения его же матросского организма. А дело, тем не менее, шло к первому выходу в море их корабля, а значит, и самого Ползунка...
Прошел, правда, еще целый месяц бесконечных «войн и разрушений» у пирса, пока, наконец, командир, к этому времени уже немного обросший пока еще береговыми ракушками, объявил на построении всему экипажу, что они через три дня выходят в море. Сразу же начались бесконечные погрузки всего самого разнообразного, а главное, продовольствия, где Микола разжился десятком банок с консервированными сосисками и столькими же банками с говяжьим языком в желе. Все было надежно припрятано в уже ставшим родным 10-м отсеке, да так, что лейтенант Белов, производивший обыск отсека непосредственно сразу после погрузки, смог обнаружить только несколько банок, но никак не все. Потом была еще масса всякой суеты, которая мало затронула Миколин распорядок, а еще через сутки начался ввод ГЭУ в действие.
Как ни пугали корабельные годки свое молодое пополнение летающими по отсеку светящимися нейтронами и фиолетовой радиацией, для Миколы все происходящее на корабле показалось какой-то обыденной суматохой, скрашенной только тем, что на корабле одновременно оказалось очень много всевозможного народа, да еще и приятным сюрпризом в виде неожиданно вкусной, и главное, обильной пищи, разительно отличавшейся от того, чем их потчевал береговой камбуз. Про это счастье Микола, конечно, слышал, да и сам поучаствовал в погрузке продовольствия, но ожидаемое оказалось гораздо более ярким, а главное, вкусным, а если учесть и то, что по приказанию командира, впечатленного Миколиным ростом, ему в добавке не отказывали, то ввод ГЭУ в действие Ползунку просто и по-человечески понравился.
В море вышли через два дня. Все это время устраняли какие-то замечания и недоработки, до которых Миколе было мало дела, да и не понимал он в этом ничего. Ползунок просто и с настоящим и искренним интересом ползал по трюмам работающей машины, и к собственному удивлению, впитывал знания как губка. Поэтому он чуть не пропустил команду: «Исполнять приказания турбинных телеграфов», которая и ознаменовала его первый выход в море. А уж первое свое погружение матрос Микола запомнил надолго. Как только корабль погрузился на глубину 50 метров, командир отсека с довольным лицом извлек откуда-то плафон из-под светильника, причем плафон явно нестандартный и очень большой, и начал ритуал посвящения Ползунка в подводники. Сопротивлялся Микола как мог, но все же в этот день выпил целых два плафона соленейшей забортной воды, один в отсеке под руководством Белова, потом уже в 8-м отсеке, со всей молодежью турбинной группы. Столь обильное поглощение не предназначенной для питья воды ничем серьезным не закончилось, не считая легкого расстройства желудка, ну и естественно, внутренней гордости за то, что он уже полноценный подводник, прошедший все положенные ритуалы.
Ну а дальше началось то, что офицеры и мичмана называли дурдомом. В этот самый свой первый выход в море Микола понял, что как не крути, а легче всех в море все же матросу. Офицеры и мичмана всегда на виду, а матрос в корме, может и на вахте вздремнуть, и в трюме побакланить запрятанными после погрузки припасами, да помыться всегда можно, а не только в воскресенье. А к тому, что работать приходилось много, Микола относился на удивление спокойно, не в пример многим другим матросам, преимущественно призванным на срочную службу из городов. Да и командир отсека ему попался, по мнению всех, вполне достойный. Белов по пустякам не придирался, и будучи офицером молодым, совершенно не гнушался спрашивать о том, чего не знает, и вместе с Ползунком до крови оббивал коленки, проползая в самые недоступные места их самого маленького на корабле отсека. А если добавить ко всему то, что лейтенант был человеком веселым и очень начитанным, то все длительные и часто бессмысленные тревоги проходили у них в отсеке просто интересно. Между приборками и отработками командир отсека рассказывал многое такое, о чем матросы, да и старшина отсека мичман Кашбаев никогда не слышали, да самостоятельно, наверное, никогда бы и не узнали. Именно от Белова в морях Микола впервые услышал об острове Пасхи, инопланетянах, террасах Баальбека, да и всю историю подводного флота, лейтенант поведал интересно и увлекательно, начиная от Ефима Никонова, заканчивая легендарным Маринеско и первопроходцами атомного флота. После всего этого было даже неудобно каким-нибудь образом подставить своего командира отсека, которого и так из-за его лейтенантского звания командование дрючило по полной программе. Поэтому и на приборку, и на тревоги матросы прибывали вовремя, в курилке старались не попадаться, и убирались в отсеке как у себя дома. Так день за днем проходил сначала первый выход в море, потом второй, третий. Экипаж перестали ругать, постепенно начали похваливать, а уж после ракетной стрельбы, закончившейся планово удачно, вообще вручили какой-то там приз Главкома.
А потом экипаж сдал корабль, и командование, поразмыслив, пришло к выводу, что пора бы подковать личный состав подводного крейсера еще и теоретически. И срочно, практически в пожарном порядке выслало экипаж в Эстонию, в Палдиски, где располагался учебный центр кораблей их проекта. Микола, которому и Львов с Северодвинском после его деревни казались чуть ли не гигантскими мегаполисами, поездку в Эстонию воспринял как настоящий подарок судьбы, а по большому счету, просто как выезд за границу. Впрочем, и все матросы корабля с удовольствием предвкушавшие возможность увидеть настоящую жизнь вместо сопок и пирсов, хотя бы из-за забора. Да и какой забор может сдержать настоящего матроса Северного флота? Поэтому сборы экипажа в промерзающей казарме проходили немного по другому сценарию, чем выезд куда-либо в другое место. Моряки носились по соседним казармам, выпрашивая у друзей новые гюйсы, форменки и ботинки, надеясь хоть разок, но щегольнуть новенькой формой по брусчатке старого Таллинна. Да и сами начальники, начиная от старшин команд, заканчивая командиром корабля, целую неделю строили, строили и строили матросов, проверяя форму одежды так, словно им предстояло участвовать в параде на Красной площади. Наконец нервная суматоха подошла к завершению, и экипаж тронулся в путь.
Сама дорога мало чем запомнилась Миколе, разве тем, что в поезде умудрились напиться почти все матросы, за исключением самых молодых. Сам Ползунок, памятуя Северодвинск, пить под одеялом не стал, так как уж больно товарный вид имели вполне молодые проводницы их состава, и Микола опасался того, что половой налетчик снова проснется в нем в самый ненужный момент. Другие бойцы оказались не такими сдержанными, вследствие чего полночи в плацкартных вагонах шли разборки офицерского состава с проводницами, с некоторых из которых наиболее любвеобильных матросов снимали прямо с полуспущенными сатиновыми трусами. Истины ради надо заметить, что многие пышнотелые проводницы были совсем не против такой вот формы общения, только вот бригадирша у них попалась очень высокоморальная женщина, и сделав обход состава, подняла тревогу. Тотчас из своих купе были вызваны офицеры и мичмана в огромном количестве, которые, как, оказалось, тоже отмечали отъезд из северных краев, а оттого, будучи неожиданно оторванными от душевных купейных застолий, вели себя нервно, и мягкостью в обращении не отличались. Разбирательства то затухая, то снова разгораясь, шли почти до самого утра, но Миколу совсем не волновали, так как он спал сном праведника на верхней койке, и снился ему, как ни странно, свой, теперь уже родной, 10-й отсек...
Рано утром по прибытии в Питер прямо на перроне Московского вокзала командир устроил построение, на котором сразу пять матросов получили по десять суток ареста, одного старшину разжаловали, а офицерам и мичманам, отведя тех в сторону, командир минут десять что-то очень зло выговаривал, яростно жестикулируя руками. Но все это скоро закончилось. Поезд на Таллинн был только вечером, и экипаж сначала переехал на Финский вокзал, откуда офицеров и мичманов отпустили на весь день, оставив, правда, небольшую часть с матросами. А потом был многочасовой экскурсионный поход по Ленинграду. Город Миколу, конечно, впечатлил своим размахом и какой-то неземной монументальностью, но матросу, выросшему на зеленейших привольных просторах Украины, Питер все же показался каким-то неуютным и холодным, и для себя Микола решил, что никогда бы в нем жить не остался. К вечеру экипаж собрался на вокзале, и загрузившись в вагоны, уже рано утром были в Таллинне, где, сразу перейдя на другой перрон, пересели на электричку, и уже через час были в Палдиски.
Палдиски оказался очень небольшим городишкой. На взгляд Ползунка, даже поменьше Гаджиево, и состоял из одного громадного учебного центра с казарменным городком и собственно самого поселка, на тоже на четверть состоящего из офицерских гостиниц и зданий, имеющих то или иное отношение к центру подводников. Об увольнениях тут можно было сразу забыть. Во-первых, поселок находился в зоне, куда и местных жителей пускали только по пропускам, а военнослужащих выпускали только по отпускным билетам. В сам поселок матросов в магазин выводили группами, но об увольнениях можно было и не мечтать. Пока первую неделю личный состав обживался в казарме, привыкал к новому распорядку дня и по сути своей выдерживал карантин вместе с оргпериодом, вопрос о поездках в Таллинн у моряков не возникал. Но вот когда все устаканилось, режим учебы и нарядов стал понятен и прозрачен, матросы начали атаковать своих начальников просьбами об экскурсиях в столицу Эстонии. Замполит, посовещавшись с командиром, «добро» на эти мероприятия дал, правда, только в составе группы и в сопровождении офицеров и мичманов. И в первое же воскресенье матросы в количестве 26 человек с двумя офицерами и двумя мичманами, отутюженные и подстриженные, убыли в Таллинн. И с того момента это мероприятие проводилось каждый выходной неукоснительно, благо, моряки вели себя на удивление дисциплинированно и повода для прекращения экскурсий не давали.
Два раза побывал Ползунок в Таллинне за первый месяц, и был в восторге от него в отличие от Ленинграда. Этот полусредневековый, полусовременный город с непривычными, но удивительно красивыми домами и улочками казался Миколе городком из сказок братьев Гримм. Даже люди, говорившие на русском языке со странной похожей на заиканье тягучестью и подчеркнутой вежливостью, казались матросу какими-то выходцами из прочитанных в школе книг. А вот в третье увольнение, когда их группу повез в парк Кадриорг командир его 10-го отсека лейтенант Белов, и произошел тот случай...
В программу любой экскурсии в парк Кадриорг входило посещение памятника броненосцу «Русалка», погибшему в здешних вода еще при царе-батюшке. А уж организованное посещение парка личным составом ВМФ с этого памятника и начиналось. Несмотря на раннее субботнее утро, народа в парке было уже довольно много. И бегающих по аллеям спортсменов, и чистеньких бабушек и дедушек, гуляющих под ручку, и просто большое количество праздношатающихся обывателей. В этот выходной день группа матросов, выехавшая в город из Палдиски, была сравнительно небольшой, всего 12 человек, и поэтому старший был всего один. Лейтенант Белов. Еще в электричке моряки договорились с ним, что в Кадриорге побудут недолго, так как там уже бывали, а потом поедут в Старый город, где и посидеть с мороженым можно, и просто поглазеть по сторонам есть на что. Слава богу, Белов, хоть и был всего лишь с лейтенантскими погонами, но нарушить волю заместителя командира по политчасти не убоялся, и уже в электричке, выслушав пожелания матросов, объявил свой план проведения выходного дня. Из всего ранее заявленного в нем остался лишь парк Кадриорг, что несказанно обрадовало моряков, желавших поглазеть на городских девиц, и может быть, чем черт не шутит, хлебнуть где-нибудь пивка, если лейтенант варежку раззявит. Поглазев минут десять на памятник броненосцу и выслушав краткий рассказ лейтенанта о его бесславной гибели, группа только было направилась к близлежащей аллее, как откуда-то сбоку раздался довольной громкий хоровой крик.
- Оккупанты! Оккупанты! Прочь с нашей земли! Оккупанты... оккупанты...
Скандировали стройно и организованно. Когда все повернулись, то увидели метрах в десяти группу молодежи, скандировавшей и размахивающей несколькими флагами, непонятной сине-черно-белой расцветки. Лейтенант, до этого пребывавший в благодушном состоянии, сразу как-то подобрался и негромко скомандовал:
- Так, бойцы, вести себя спокойно. Не реагируйте ни на что. Поворачиваемся и идем своим маршрутом. Давайте, давайте...
Матросы после слов лейтенанта, отдавшего команду с несколько изменившимся не в веселую сторону лицом, развернулись, и не спеша пошли в противоположную от демонстрантов сторону. Микола, пользуясь тем, что командир отсека шел рядом спросил:
- Тащ, лейтэнант, а шо це за орлы?
Лейтенант, сморщившись, как от зубной боли, процедил сквозь зубы:
- Народный фронт, наверное... бл ... борцы за независимость...
- А что им надо-то? Мы ж свои...
Микола искренне не мог понять, с чего бы их обзывали оккупантами. В их селе тоже были старики, которые называли власть оккупантами, но со слов деда семьи этих стариков когда-то были очень богатыми и зажиточными, и теперь в них говорила только злость и обида за утерянные богатства. А здесь... Пацаны какие-то... Одеты хорошо, даже с шиком заграничным, что еще надо-то?
Моряки спокойно, и не обращая внимания, уходили, но молодежь, распаляя себя, не отставала и продолжала свой речитатив. И в один момент, видимо не дождавшись никакой ожидаемой реакции на своё выступление, в спины моряков вместо слов совершенно неожиданно полетели камни. Одному из турбинистов булыжник попал в плечо, лейтенанту Белову «оружие пролетариата» зарядило прямо в спину, а Миколе досталось по голове, слава богу, вскользь, но все же здорово рассадив кожу до крови, моментально потекшей по щеке. На самом деле Ползунку не было очень больно, но было очень обидно. За что? Растерявшиеся матросы как-то разом посмотрели на Белова. Лейтенант с перекошенным от боли лицом поднимал с земли фуражку, слетевшую с его головы после попадания камня. Матросы загалдели, перебивая друг друга.
- Тащ лейтенант... давайте мы их... нас же много... козлы... наваляем...
Белов поправил на голове фуражку, и повернувшись к примолкнувшим демонстрантам, резко, так как Ползунок еще никогда не слышал, даже не отдал команду, а просто рявкнул:
- Слушай мою команду! Взять несколько человек, кого сможете. Не бить!!! Сдадим в милицию!!!
И жаждавшие мести матросы широким фронтом бросились на националистов. Те если и ожидали что-то подобное, но все же среагировали с опозданием, когда развившие чуть ли не спринтерскую скорость матросы, зажав ленточки бескозырок в зубах, были уже в нескольких метрах от них. Кто-то сразу попытался отбиться флагом, кто-то бросился наутек, получив пару зуботычин от рассвирепевших матросов, но оказывать более или менее достойное сопротивление никто из них не решился, и уже через минуту все было закончено. В руках матросов с завернутыми за спину руками оказалось четверо «террористов», а остальные, побросав свои знамена, разбежались по близлежащим аллеям. Матросы не особо церемонились с ними, и когда их подтащили к лейтенанту, то было заметно, что кулаки североморцев все же прогулялись по их телам. Инцидент не прошел незамеченным, и вокруг начали собираться люди, до этого степенно прогуливавшиеся по парку.
- Позор!
Из столпившихся вокруг зевак начали раздаваться крики.
- Позор! Армия против своего народа!!! Позор!!! Вон из Эстонии!!! Отпустите наших детей!!!
Но уже оправившийся лейтенант Белов, зло оглядев кричащую толпу, неожиданно громко и уверенно скомандовал:
- Тихо!!! Граждане, эти молодые люди совершили нападение на военнослужащих срочной службы!!! Задержанные буду переданы милиции!!!
Шум немного стих, и прямо из столпившихся людей внезапно нарисовались два милиционера, уверенно подошедших к Белову.
- Капитан Аллик!
- Лейтенант Реэк!
- Лейтенант Белов!
Офицеры представились друг другу, и капитан как старший из милиционеров задал вопрос:
- Лееейтенант... что туут происходит?
Белов коротко обрисовал ему произошедшее, указав на кровь на лице Ползунка и кучу флагов, собранных матросами.
- Таак... хооорошо... Оттпустите их... - попросил капитан, указывая на задержанных подростков.
Матросы посмотрели на Белова. Тот кивнул. Матросы разжали руки, и освобожденные потирая занемевшие руки, начали как-то боком перемещаться за спины милиционеров.
- Идите, деттти... идите доммой...
Капитан помахал рукой в направлении столпившихся людей. Молодые националисты, не долго думая, подхватили свои валявшиеся флаги, и растопырив напоказ пальцы жестом «виктория», выкрикивая что-то на эстонском, растворились в толпе. Матросы, видя такую картину, начали недовольно переговариваться, а Белов, шагнув вплотную к капитану и еле сдерживая себя, спросил того, сжав зубы.
- Капитан, это что за дела?! Почему вы их отпустили?
Капитан с непроницаемым лицом как-то не к месту козырнул, и очень официально произнес.
- Тоовариищ лейтенааант! Я выыынужден задержать этооого матроссса. Он участвоваллл в избиении школьников...
И палец капитана указал на Миколу, единственного матроса на лице которого были следы крови. Офонаревший от услышанного Микола боковым зрением увидел, как из примолкшей толпы к ним выдвигалось еще два милиционера, но уже с дубинками в руках.
- Капитан, вы что сдурели!!! Никого вы не задержите!!! Не имеете права!!! Нас может задержать только комендантский патруль!!! Только...
Милиционеры, подходившие сбоку, схватили Миколу за руки и попытались завернуть их ему за спину. Микола, который мог одним движением своих плеч опрокинуть их на землю, никак не ожидал такой прыти от эстонских блюстителей правопорядка, и неожиданно дал слабину, позволив повиснуть им у себя на руках.
- Не пыытайтессьь сопротивлятться органам общественного правоопоряддка, товарищ лейтенааант. Вы не пониммаетте...
Белов, видимо колебавшийся внутри между законопослушанием и справедливостью, завидев своего могучего «казачка», облепленного эстонскими милиционерами, и чувствуя на себе двенадцать пар глаз, ждущих его решения или приказа, почувствовал неимоверный стыд. Он вдруг понял, что перед ним враг, и этот враг хочет забрать его матроса, и тот, потом всю жизнь будет помнить, что его отдали каким-то эстонским ментам, просто так, даже не попытавшись отстоять. И осознав это, лейтенант моментально принял решение без оглядки на все возможные последствия.
- Это ты не понимаешь, капитан... Со мной нас здесь тринадцать. Стрелять ты не посмеешь, а разогнать здесь всех мои бойцы смогут на раз, козел.... Белов уже не просто говорил, а шипел дрожащим голосом, сжимая и разжимая кулаки.
- Моряки к бою! Будем прорываться! Ремни снять!
Услышав, наконец, внятную и понятную команду, Микола напрягся, и, вывернувшись, бросил обоих милиционеров на асфальт. Матросы сразу же как-то сами по себе замкнули круг, в центре которого оказались Белов и эстонские милиционеры. Наступила полная тишина. Толпа стоявшая вокруг как будто онемела, а матросы, повыдергивав ремни из брюки, намотали их на руки, получив сразу двенадцать убойных предметов уличной драки с ударной частью в виде латунной пряжки. Матросы и в гражданской жизни, как и большинство советской молодежи, милицию особо не любили, а уж в такой ситуации, получив законный приказ, были совсем не прочь посчитаться за прошлые обиды.
- Мы сейчас уйдем, капитан. Если ты будешь нас задерживать, мы будем отбиваться. А если толпа полезет вам помогать, то это уже будет избиение военнослужащих гражданскими населением при попустительстве и даже активной поддержке милиции. Тебе такое надо?
Капитан, за эти пару минут очень здорово утративший невозмутимость, видимо сообразил, что события пошли не по запланированному сценарию. Забитые и безвольные по его представлению матросы во главе с «зеленым» лейтенантом, неожиданно проявили твердость и решимость, и, судя по всему, были абсолютно готовы пойти на все, чтобы уйти без потерь. Но просто так отпускать их было стыдно.
- Лейтенааант... под суд пойдееешь...
Белов усмехнулся.
- Ага... Дождался... Ты найди нас сначала... Моряков тут навалом...
Микола внезапно подумал, что в словах своего лейтенанта резон есть. Еще в Гаджиево им всем в приказном порядке поменяли ленточки на бескозырках с «Северного флота» на «Военно-морской флот», а больше отличий от балтийцев матрос и не видел. Капитан, видимо, что-то решил для себя, и нехотя выдавил всего одну фразу.
- Нууу... идиитте... идиитте... Даллееко не уйдетте...
Лейтенант повернулся к матросам.
- Товарищи матросы, на сегодня увольнение закончено. Мы возвращаемся в часть.
И напоследок, наклонившись к капитану, командир отсека нагло блефанул.
- Капитан, ты не вызывай толпу своих сразу. У меня на остановке весь оставшийся экипаж нас дожидается. Пока твои приедут, нас тут человек сто будет. Будь здоров!
Сквозь уже изрядно поредевшую толпу расступившихся гражданских группа прошла быстрым шагом, но как только место столкновения скрылось из вида, лейтенант скомандовал:
- Бегом марш на остановку! Прыгаем в первый же транспорт, который идет в город.
К счастью, вся группа успела вскочить в отходивший трамвай, который, громыхая, минут за десять довез их до города. Микола заметил, что покусывающий губу его командир отсека то и дело оглядывается назад, но, слава богу, погони не было. Что там перемкнуло в голове капитана милиции неясно, но подмогу он не вызвал, и план «Перехват» объявлять не стал, видимо, посчитав своим сепаратистским умом, что силовые акции против Вооруженных Сил СССР все же проводить еще рановато. Естественно, увольнение было завершено досрочно, и на самой ближайшей электричке Белов повез всех обратно в Палдиски. Но когда поезд тронулся, лейтенанта видимо отпустило, и чтобы раннее возвращение в казарму не показалось подозрительным, он вывел всех в Кейле, где они и вкусили мороженого и местных сосисок с тушеной капустой. Перед окончательным отъездом в Палдиски Белов взял с матросов честное слово, что о происшедшем они никому, даже своим, рассказывать не будут. Моряки пообещали, и к удивлению даже самого Миколы, и правда о событиях в парке Кадриорг не распространялись, хотя удивляться наверно и не стоило. Почти все, кто был в этом увольнении, являлись турбинистами из первого дивизиона, и подставлять своего лейтенанта, не побоявшегося конфликта с милицией, не хотели, а стукача не нашлось. На память о культурных и воспитанных эстонцах у Миколы остались лишь неприятные воспоминания и небольшой шрам под волосами.
А вскоре подошло время покинуть оказавшуюся такой внешне привлекательной, но совершенно негостеприимной Эстонию, и экипаж ракетного подводного крейсера стратегического назначения убыл на место постоянной дислокации. Там сразу же завертелась военно-морская канитель, связанная с приемом корабля, а потом командира Миколиного отсека, лейтенанта Белова, неожиданно откомандировали в другой экипаж и отправили в автономку. А потом служба закрутила так, что своего командира отсека матрос Ползунок увидел только через полтора года. Лейтенант уже стал старлеем, 10-м отсеком уже не командовал, а рулил на ПУ ГЭУ корабля одним из управленцев. Потом служба совершила очередной кульбит, и самого Миколу отправили на боевую службу с другим экипажем. Миколе, как человеку сельскому, к одному месту привязанному, такая перемена не очень нравилась, но служба есть служба, и матрос, прихватив на всякий случай свою каску, ушел на другой корабль. После автономки Миколу оставили дослуживать свой срок на другом корабле, и он всего несколько раз, и то случайно, видел своего бывшего командира, каждый раз с уважением здороваясь с ним. А потом старший матрос Микола Ползунок был демобилизован, и вернулся уже не просто на Украину, а в Незалежну Україну...
Прошло 15 лет. Около двадцати часов вечера капитан УМВС України Ползунок во главе наряда милиции прибыл в парк И.Франко по сигналу о драке между молодежью на центральной аллее. Но когда милиционеры подъехали к месту, о драке уже ничего не напоминало, кроме свидетельств немногочисленных очевидцев. Но как только капитан собирался дать команду ехать обратно, из управления сообщили, что совсем рядом, около отеля "Днистер", тоже какой-то конфликт, и стоит заехать и разобраться на месте. Со слов дежурного, звонила портье гостиницы и сообщила, что в баре на втором этаже гостиницы произошел конфликт между постояльцем и кем-то из местных. Потом ситуация вроде бы мирно разрешилась, но когда постоялец вышел на улицу прогуляться, его уже ждали несколько человек.
У самого отеля было спокойно, но вот слева от входа, недалеко от входа в очередной бар, было заметно некое скопление народа. Милицейская машина подкатила как можно ближе, и милиционеры, подхватив дубинки, выпрыгнули из машины.
У стены, опираясь на нее, стоял тяжело дышащий мужчина, сжимающий в обоих руках по камню. С его губы стекала кровь, капавшая на белоснежный ворот рубашки. Один рукав был надорван, и вообще, выглядел прилично одетый мужчина как после пьяного мордобоя на свадьбе. Напротив стояло трое бритоголовых парня, все как один в тяжелых армейских ботинках, полувоенных штанах и черных футболках. Четвертый, одетый в дорогое фирменное шмотье, и вообще выглядевший человеком без бытовых проблем, судя по всему, был их предводителем. Ползунок скривился. Этих «патриотов», негласным распоряжением властей лишний раз трогать не стоило, о чем они прекрасно знали и чем с удовольствием пользовались, постепенно начиная напрягать даже националистически настроенную часть органов правопорядка.
- Эй, хлопці! Що отут відбувається?
Вожак, повернувшись к милиционерам, нагловато растягивая слова, ответил:
- Ааа... влада. Так ... один москаль нахабнуватий отыскался...
Ползунок поморщился, как от зубной боли.
- Ну да... і ви вчотирьох його на місце ставите? Давайте-ка йдіть звідси, поки у відділення не забрал.
Парень с вызывающей неторопливостью и пренебрежением к стоящим перед ним представителям власти достал сигарету и щелкнул позолоченной зажигалкой.
- А ти, капітан, видне Україну не любишь... Москалі не повинні топтати нашу землю! Натерпілася вже Україна от...
И тут неожиданно подал голос побитый мужчина.
- Это от вас, уродов, она еще натерпится...
Ползунок вздрогнул. Голос напомнил что-то очень далекое и полузабытое. Капитан шагнул ближе. У стены, сверкая исподлобья глазами, стоял постаревший, изрядно погрузневший его командир отсека старший лейтенант Белов. Он явно не узнал Ползунка, но это было для Миколы уже совсем неважно. У него как будто щелчком обнулились все годы, прошедшие с его флотской службы и он вдруг снова ощутил себя просто молодым матросом, стоящим в парке Кадриорг перед толпой, готовой растоптать тебя с твоими товарищами. И это решило все.
Капитан Ползунок рывком выдернул из кобуры табельный Макаров и передернув затвор, встал рядом с Беловым, плечом к плечу.
- Ну що, бандерівці, підходь хоч усі відразу!!! Нас уже двоє!!! Моряки до бою, товариш старший лейтенант!!!
Двое бывших с Ползунком милиционера остолбенели. Мало того, что действия командира по их разумению были просто безумными, но даже в самых горячих и рискованных ситуациях, которых было немало на их работе, капитан Ползунок никогда на их памяти не вынимал оружие. Они никогда не видели своего всегда спокойного и взвешенного товарища в таком состоянии, а тот, мешая от волнения украинские и русские слова, продолжал кричать, водя пистолетом перед собой.
- Яка мать вас родила, недобитки фашистські, бл...!!! Не українці ви!!! Справжні естонці!!! Бегом звідси... перестріляю!!!
Военизированные парубки со своим предводителем, увидев пистолет в руках милиционера, неожиданно осознали, что шутки закончились, и капитан кажется, готов начать стрельбу. Причем, конкретно по ним. Прицельно, и без малейших сомнений. И тут патриотически настроенной молодежи как-то сразу и очень сильно захотелось жить.
- Біжимо, брати! А із цим зрадником, ми ще зустрінемося...
И четверка, развернувшись, испарилась в темноте самым скорым аллюром, на какой способны человеческие ноги.
Эту ночь капитан 3 ранга запаса Белов провел в гостях у капитана львовской милиции Миколы Ползунка. Его жена Лена застирала и заштопала его изодранную рубашку, а бывший старлей и бывший старший матрос до утра сидели на кухне, интернационально распив сначала бутылку русской водки, а потом еще одну бутылку украинской горилки с перцем. Они запивали водку «Боржоми», закусывая белорусскими маринованными грибочками и домашней колбасой, неделю назад привезенной Миколины отцом из деревни. А говорили они не как бывший начальник с подчиненным, и не как офицер с матросом, а как бывшие моряки одного, когда-то могучего, но побежденного чьей-то злой волей флота. И им точно нечего было делить.
Белов оказался в Львове волей своей нынешней гражданской деятельности, и всего на одну ночь. Днем он сделал все дела, а вечером попивая кофе в баре гостиницы имел глупость спросить у сидящего рядом парня, как переводится какая-то фраза в подаренном ему путеводителе по городу Львов на украинском языке. Белов был в Львове первый раз, и утром перед отъездом хотел прогуляться по городу и просто посмотреть. В ответ на элементарную и вполне вежливую просьбу парень нахамил. Белов, не желая встревать в неприятности в городе, являющимся идеологической столицей украинских националистов, от скандала попытался уклониться, уйдя из бара в холл гостиницы. Но агрессивно настроенному молодому и холеному «бендеровцу» видимо втемяшило в голову указать незваному московскому гостю его истинное место. В конце концов, не найдя возможности отвязаться от прилипчивого «оуновца», Белов ответил ему со всей мощью могучего русского языка, перемежив его смачными морскими терминами. Дойти до рукоприкладства не дала внутренняя охрана отеля, отправившая парня, оказавшегося не постояльцем, куда подальше за пределы гостиницы. Но обиженный незнанием каким-то москалем великой украинской мовы, парень вызвал подмогу, и часа полтора ждал, когда же, наконец, наглый постоялец отправится на вечерний променад. И дождался. Когда Белов налившись кофе под завязку, покинул стены гостиницы, его уже ждали. Помощь в лице Ползунка подоспела как раз вовремя, потому что, со слов самого Белова, на второй заход его могло бы и не хватить, даже с камнями в руках. На следующий день Микола, отпросившись с работы, усадил своего бывшего командира в машину и устроил шикарную автоэкскурсию по улицам старинного города. А вечером после дружеского ужина Белов, тепло попрощавшись с гостеприимным семейством Ползунка, покинул город на ночном московском поезде.
P.S. Я все время думаю, что же будет, когда уйдут на пенсию офицеры-пограничники, ныне стоящие по разные стороны шлагбаумов и в разных мундирах, но когда-то оканчивавшие одно училище, и еще в одной общей стране. И что будет, когда еще через одно, максимум два поколения, русский язык в бывших союзных республиках буду помнить только бывшие сослуживцы и старики...



Печать

У каждой власти есть свои символы. Монарх, сидящий на троне, держит в руках скипетр и державу. Гаишник у обочины горделиво крутит в руках свою полосатую палочку, а чиновник небрежно перекатывает в руках ручку с золотым пером. Так вот, на корабле символом такой власти является печать. Печать войсковой части, без которой по большому счету нормальная жизнь на корабле невозможна. Без нее само существование экипажа в самом буквальном смысле под вопросом. Ни с довольствия личный состав снять, ни в отпуск отпустить, и даже, упаси боже, в финчасти деньги не получить. Это раньше таких атрибутов власти было несколько. Знамя полка, полковая печать, ну и казна, а сейчас на кораблях стандартный флаг, ничем не отличающийся от тех, какие выдала на соседний корабль штурманская служба, казну давно упразднили, и осталась только официальная гербовая печать, от которой так много зависит...
История эта произошла где-то за год до развала Союза. Страна уже потихоньку закипала со всех сторон, комсомольские работники стайками переплывали из райкомовских кабинетов в кооперативы, комиссионные магазины ломились от невиданных доселе товаров, а на флоте все шло как всегда планово и пока еще независимо от всего происходящего на Большой Земле. Корабль как всегда напряженно готовился к боевой службе, которая была уже на носу, а оттого все были взвинчены, перепсихованы и вообще ждали ухода в море как манны небесной. Как правило, корабельная печать хранится всегда у старпома, который реально и занимается на корабле всеми повседневными и обыденными делами, не отвлекая командира от решения глобальных стратегических задач. Наш старпом, капитан 2 ранга Рудин Александр Сергеевич, мужчиной был умнейшим, но совершенно не военным. Умница, полиглот, выучивший парочку иностранных языков, включая японский, совершенно самостоятельно, обладавший энциклопедической памятью и удивительной широтой знаний, военнослужащим был совершенно никудышным. Более всего он походил на высокого, несуразного ученого-ботаника, волей случая напялившего офицерский мундир, и до сих пор так и не осознавшего сего прискорбного факта. Тем не менее добравшийся неведомыми путями до должности старпома и погон кавторанга, Александр Сергеевич свою абсолютную неполноценность как строевого офицера осознавал полностью. А от того с годами стал очень осторожным, если не сказать трусливым, от принятия самостоятельных решений уклонялся умело и артистично, и вообще старался быть душой-человеком, который почти ничего не решает, а лишь транслирует командирские приказания. Единственным, чем Рудин любил бравировать, была та самая корабельная печать, которую он неизменно таскал с собой, не оставляя ее в каюте даже на пять минут. Печать так вдохновляла Александра Сергеевича, что иногда он устраивал целые спектакли перед тем, как поставить ее на самую безобидную бумажку. Наверное, на фоне всей остальной беспомощности это так поднимало собственную значимость старпома как начальника, что удержаться от этой почти детской забавы он не мог, хотя в остальном Рудин был очень неплохим человеком - мягким, незлобивым и довольно рассеянным.
Крейсер на тот момент базировался в Оленьей губе, и в пятницу командир разрешил старпому, проживавшему во Вьюжном, прибыть на корабль к обеду, так как он оставался обеспечивать на борту на две ночи до воскресенья. Уже в понедельник мы должны были перешвартоваться в Гаджиево, после чего всю следующую неделю штаб дивизии должен был кататься катком по экипажу, проверяя все наши уровни готовности к выполнению основного мероприятия. И естественно, с самого утра на стол командиру начало падать огромное количество бумаг, требующих незамедлительного пропечатывания гербовой войсковой печатью. Тут и помощник командира с интендантом, готовящиеся ставить на довольствие в Гаджиево личный состав, и механик с заявкой на азот, и командир БЧ-1 с заявкой на шкиперское имущество, куча народа, ничего не скажешь. Командир, сам отпустивший старпома отоспаться и не забравший печать себе на это утро, такого наплыва не ожидал, и ближе к обеду начал потихоньку закипать. А на докладе после обеда, на котором уже присутствовал старпом, неожиданно для всех, а для самого Рудина в первую очередь, оказалось, что он потерял корабельную печать...
Обнаружилось это прямо в центральном посту после доклада, когда к старпому бросилась масса страждущих получить на свои бумажки оттиск советского герба. Сначала старпом с барской небрежностью полез в карман, но не обнаружив в нем заветного медного цилиндрика, уже более энергично начал шарить по всем остальным карманам, затем озирать стол, после чего с верблюжьей грацией унесся продолжить поиски в каюте. Через пятнадцать минут командиров боевых частей снова собрали в центральном посту, где восседая в своем кресле, командир с мрачным выражением лица угрюмо поглядывая на старпома, сообщил всем, что потерялась печать, и что надо срочно организовать ее поиски на корабле в течение получаса, но без шума и тревог, после чего снова собраться здесь же. Поиски ни к чему, естественно, не привели, за исключением того, что о пропаже печати узнал весь корабль до последнего матроса. Потом старпому выделили мичмана с собственным автомобилем, который повез того домой во Вьюжный, чтобы проверить, не оставил ли Рудин печать там, на кухне или вы ванне. Вернулись они где-то через час и без печати, которую дома обнаружить тоже не удалось. А еще минут через сорок, когда я, воспользовавшись ситуацией, решил вздремнуть в каюте, меня неожиданно вызвали к командиру...
- Разрешите товарищ командир?
Я постучался и приоткрыл дверь в каюту командира. Внутри было тесно. Кроме командира там были оба старпома, помощник и даже механик, задумчиво покусывающий ус. На Рудина было по-человечески жалко смотреть. По большому счету он походил на пай-мальчика, очень сильно провинившегося перед старшими и теперь не находящего себе места от осознания своей вины и глубочайшего раскаянья. Остальные были не так напряжены, хотя определенная скованность и общая растерянность все же чувствовалась. Только один командир пребывающий в своем постоянно суровом состоянии был собран и являл собой образ человека, для которого все препятствия в жизни только досадные мелочи, мешающие достичь конечной цели. А целью командира на настоящий момент была автономка. Будучи до костей мозга моряком и военным человеком, и слепивший за полтора года из давно неплавающего экипажа вполне достойную команду, он стремился только к одному: завершить этот этап успешной боевой службой, и все остальное для него казалось мелочью, не заслуживающей большого внимания.
- Белов! Что у тебя за эскали... экскали... ну... штамп для книг такой есть?
Я сначала и не понял, о чем идет речь.
- Товарищ командир... Что вы имеете в виду?
- Экслибрис...- негромко поправил командира Рудин, маячивший за спиной командира, чтобы лишний раз не попадаться ему на глаза.
- Да! Экслибрис! - поправился командир.
Я на мгновенье задумался. У меня и правда был очень неплохой экслибрис. В самую мою первую автономку его вырезал один товарищ по моему же эскизу, и надо сказать, вырезал очень грамотно и тонко. Офицер этого звали Лёха, он уволился в запас около года назад и проживал ныне в Мурманске, откуда была родом его жена. Чем он занимался ныне и даже где жил, было мне неизвестно.
- Ну... есть у меня экслибрис... А что такое, товарищ командир?
- Покажи!
Я пожал плечами.
- Дома он у меня.
Командир хмыкнул как раненый лев.
- А как можно увидеть оттиск его... хотя бы?
Оттиск у меня был. На книге в каюте.
- Разрешите сходить в каюту, товарищ командир?
После моего возвращения сначала командир, а потом все остальные внимательно и по очереди изучили штамп на титульном листе книги.
- Да... неплохо! - сурово констатировал командир после осмотра книги.
- Я же говорил, товарищ командир... грамотно сделано... очень тонко и аккуратно... - вкрадчиво вещал старпом откуда-то из-за спины командира.
- Не суетись под клиентом, старпом! - командир шлепнул ладонью по столу.
- Все свободны, старпом и механик остаться. Да... помощник, мичмана Костикова ко мне.
Все молча вышли.
- Садись, Белов. Слушай внимательно. Старпом... бл... потерял печать. Дело конечно, гнусное, но решаемое. Но момент сейчас такой, что в обычном режиме его решить нельзя. Если я сейчас доложу, что нами утеряна печать корабля, думаю, что наша боевая служба может даже оказаться под вопросом. Этого я позволить не могу. Не для этого я вас целый год дрессировал. Но и без печати нам никак не обойтись. Какой-то запас чистых листов с печатью, конечно, есть, но немного. Нам надо продержаться до самого последнего, пока уже будет невозможно отменить боевую службу, а потом уже и доложить о потере. А это минимум еще недели три-четыре. Поэтому слушай боевой приказ: найди этого своего умельца, который тебе сделал этот самый эксакл... экса... ну понял, и пусть он нам вырежет печать. Такую, чтобы ее оттиск не отличался он настоящего. Печать нужна в понедельник. Вечер - крайний срок.
Я опешил.
- Товарищ командир... он в запасе давно... в Мурманске живет... я даже не знаю где... да и подсудное это дело, гербовую печать подделывать...
- Белов! Если попадешься - вся вина на мне. Я тебе приказ отдаю, ясно! Рудин, выдай Белову всю, слышишь, всю корабельную кассу! Костиков! - командир кивнул возникшему в дверях мичману.
- Поступаешь в полное распоряжение к Белову. Бензин за счет экипажа.
Костиков, служивший с командиром уже не первый год, молча кивнул.
- Механик, на перешвартовку Белова подмени кем-нибудь из инженеров. Его не будет. И всем кто здесь, оставить все что слышали при себе! Все свободны!
Через полчаса я, сидя в машине Костикова, мчался в Гаджиево, судорожно раздумывая над тем, у кого мне найти адрес Лёхи. Дома я переоделся в гражданскую форму, сложил в папку найденные на корабле самые четкие оттиски печати, и дождавшись уехавшего переодеваться Костикова, начал поиски Лёхиного адреса. К моему удивлению, адрес нашелся довольно быстро, причем в соседнем доме. И хотя время было уже ближе к шести вечера, мы с Костиковым решили ехать в Мурманск прямо сейчас, не теряя времени. Часам к восьми вечера мы, наконец, нашли долгожданный дом, в котором, судя по всему, и проживал ныне капитан-лейтенант запаса Лёха Бурдинский. Костиков остался ждать в машине, а я, подхватив папку с бумагами, зашел в подъезд.
На мой звонок дверь открылась на удивление быстро. Хозяин, судя по внешнему виду, только что сам зашел домой, и даже не успел снять куртку.
- Оба-на!!! Офицер Борисыч!!! И какими это судьбами тебя ко мне занесло?
Лёха сразу узнал меня, хотя сам изменился довольно здорово, основательно подобрев, отпустив бородку и вообще приобретя вид упитанного и довольного жизнью бюргера.
- Давай, заходи... не вымораживай квартиру. Я сейчас один, семейство в санатории. Разувайся...
Мы разделись, обмениваясь общими фразами о знакомых и прочих флотских новостях. Прошли на кухню, и уже усевшись там, Лёха, настрогав на тарелку финского сервелата, достал графинчик и наполнив рюмки, спросил меня:
- Борисыч, ну так какого хрена ты меня разыскал-то? Большими друзьями мы не были, так что явление твое чрезвычайно странно и непонятно, и даже внушает некоторые опасения. Ты... по служебной надобности, или сам... по личным проблемам? Давай-ка хлопнем, а потом ответишь...
Я послушно чокнулся и опрокинул рюмку. С одной стороны, я конечно, понимал, что алкоголь для тонкой гравировальной работы вреден, а с другой стороны знал, что иначе никакого делового контакта не достичь.
- Знаешь, Лёха... врать не буду, приехал по делу. Тут такая беда случилась...
И я рассказал Лёхе все. От начала и до конца. Тот внимательно слушал меня, не перебивая и не предлагая выпить, и лишь задумчиво крутил в руках хлебную корку.
- Ну... понятно мне все. И что же твои командармы... Или ты сам хочешь? Чтобы я за пару дней вырезал сам себе года три-четыре общего режима? А то и строгого... Борисыч, я криминалом не занимаюсь... А вообще, ты с чего взял, что я резьбой-то балуюсь? Я в рыбном порту работаю, кстати...
Я огорченно развел руками.
- Да я и не знал, где ты вообще сейчас! Поджало вот... нашел... да я сам бы и не догадался к тебе ехать... старпом, дурило, твой экслибрис вспомнил... Ну, нет, так нет... Поеду гравера искать... Неразборчивого...
Леха налил мне рюмку и плеснул себе.
- Да не гони ты... вечер уже... кого ты сейчас найдешь-то? Давай-ка еще по одной... Тебе сколько Родина на это шулерство-то выделила?
Я опрокинул рюмку.
- Да так... Тысяч пять есть...
Лёха задумчиво покрутил в руках свою нетронутую рюмку.
- Негусто... Вряд ли кого найдешь, под статью за такие деньги идти...
Потом он встал, прошелся по кухне.
- Ладно, ты закусывай пока, я сейчас... - и ушел в комнату.
Я налил себе третью, решив на этом закончить. Выпил ее, закусил, и узрев на подоконнике пепельницу, закурил. Лёхи не было минут десять. Потом он вернулся и сел напротив меня.
- Значит так, Борисыч! Я берусь за это. И не потому что хочу неожиданных бабок срубить с вас, раздолбаев, а только оттого, что сам из этой системы, и знаю, какой бардак там был, есть и будет. Условия такие: пять штук плюс три литра шила. Не «Рояля» какого-нибудь, а настоящего корабельного медицинского шила. За работой приезжай завтра вечером. Сюда. Примерно в это же время. Ну, естественно, с деньгами и жидкостью... Идёт?
Откровенно говоря, я совсем не верил в то, что мы найдем хоть кого, кто возьмется за эту очень незаконную работу, а на дилетанта и любителя Лёху, я тем более не рассчитывал, и ехал к нему, скорее руководствуясь чувством долга перед командиром, а не трезвым расчетом.
- Согласен!
- Давай образцы-то...
Я отдал ему папку с бумагами и начал прощаться.
В Гаджиево мы вернулись в начале одиннадцатого и сразу заехали к командиру домой, чтобы доложиться о результатах. Командир молча выслушал. Кивнул головой и написал записку старпому насчет спирта. Как я понял, после нашего отъезда был произведен еще один штурмовой поиск печати во всех возможных и невозможных местах, и ее, естественно, не нашли. Поэтому то, что мой друг согласился, было воспринято командиром хоть и без энтузиазма, но со скрытой надеждой. Утром Костиков подхватил меня на посту ВАИ, и мы поехали в Оленью губу на корабль. Старпом встретил нас с видом человека, недоповесившегося накануне. Видно было, что вся эта история грызла его всю ночь, спать толком не дала, и вообще, с каждым часом безвозвратно убивала его тонкую ранимую психику. Спирт Александр Сергеевич выдал безропотно, даже особо не наблюдая, сколько я наливал, что дало мне лишних пол-литра качественного государственного продукта в личное пользование. После этого я объявил себе и Костикову выходной день до вечера, и условившись встретиться у поста ВАИ в восемнадцать часов, мы вернулись в Гаджиево и разошлись по домам.
Вечером мы мчались в Мурманск, в моем кармане лежала пачка туго спеленатых купюр, а в багажнике в стеклянной банке из-под помидор плескались три литра чистейшего спирта, отлитого из личных запасов командира. Когда мы приехали, в окнах Лёхи горел свет. Я поднялся на его площадку и постучался в дверь. Лёха открыл как и в прошлый раз быстро.
- Ну, здорово... Проходи.
Я вошел, поставил канистру на пол.
- Ну, чего стоишь... Раздевайся!
Лёха был в чудесном настроении и просто лучился от улыбки.
- Пошли на кухню.
На кухне царило полупраздничное убранство. По крайней мере, стол соответствовал незамысловатому мужскому празднику. Присутствовала жареная картошечка, соленые огурчики, грибочки, колбаска и над всем этим возвышалась запотевшая бутылка настоящей «Столичной».
- Принимай работу, Борисыч!
Леха, улыбаясь, вытащил из кармана печать и положил на стол. Это была точная копия корабельной печати в таком же бронзовом закручивающемся футляре, на такой же цепочке, и вообще мало чем отличавшаяся от оригинала, по крайней мере, внешне.
- Опробуй! - Лёха достал из моей папки один из листов с оттиском настоящей печати, и открутив печать, хлопнул ей по листу. Оттиски ничем не отличались! Они были просто близнецами!
- Нравится?
Я восхищенно кивнул. Слов просто не было. За одни сутки Лёха умудрился сотворить чудо, которое и правда могло потянуть лет на пять.
- Борисыч... Ты как? На колесах?
- Да нет. Меня мичман возит уже второй день. Авральные работы.
Лёха на миг призадумался.
- Ты спустись к нему и отошли домой. Пусть за тобой завтра заедет. Скажи, мол, не готово еще, а ты останешься процесс контролировать. А завтра пускай часиков в десять утра за тобой и приедет. А мы тут с тобой посидим... душевно. Согласен?
Я согласился. Уж больно заманчиво выглядел стол, да и самое главное, что боевой приказ был выполнен. Накинув куртку, я выскочил на улицу, и нарисовав Костикову картину ожесточенной Лёхиной работы, отослал его домой, взяв с него слово вернуться завтра сюда к десяти утра. Слова свои я подкрепил некоторой суммой общественных денег, выделенных мне на бензиновые расходы, и Костиков понимающе кивнув, умчался домой к семье, а я вернулся к Лёхе.
Описывать застолье смысла не имеет, оно было именно таким, какими бывают офицерские посиделки, сдобренные общими воспоминаниями, устаревшими новостями и простым трёпом на самые отвлеченные темы. Но в конце концов, я задал Лёхе тот самый вопрос, который меня подспудно грыз все прошедшие сутки. Наполнив в очередной раз рюмки, я наклонился к Лёхе, и спросил:
- Лёха... скажи честно, а почему ты согласился на эту незаконную авантюру? Ну не верю я, что из-за этих пяти тысяч и шила? Не верю... Спасибо тебе, конечно, огромное, но вот скажи мне, старина...
Лёха засмеялся, и чокнувшись со мной, опрокинул стопку.
- Я ждал этого вопроса, Борисыч... Честно говоря, я и сам не знаю. Ну, во-первых, ты приехал ко мне не как посланец командования, а просто как знакомый, попавший в беду, хотя по большому счету, беда это не твоя. А во- вторых... знаешь, когда я написал рапорт, меня ведь по всем кругам ада провели. Ты же знаешь, как у нас увольняют... Был многообещающий офицер, стал изгой, покидающий ряды... А мне нужны были документы от части, чтобы от жены эта квартира не ушла. И знаешь, когда я попросил командира помочь мне с этими документами, он меня просто послал. И даже запретил старпому ставить мне печати на любые бумаги без его личного разрешения. И тогда я решил больше не кланяться. Я просто сел и за трое суток вырезал и печать и угловой штамп своей воинской части. Квартиру, слава богу, мы с женой не потеряли. Да по большому счету, и профессию гражданскую я благодаря своему дебилу-командиру заработал. Я, Борисыч, теперь и правда гравер. И больше никакого отношения к военной организации иметь не хочу. Она меня очень ласково проводила. А печать эта, которую я тебе сделал, это именно та самая печать, которую я себе делал. Я просто номер войсковой части поменял, да и корпус нормальный оформил. Да... кстати... я тебе еще и угловой штамп подогнал... на... подарок от фирмы предпринимателя Бурдинского...
И Лёха достал из кармана еще и угловой штамп.
- А почему все же помог? Гм... Ты меня никогда не сдашь... Да и сама система меня не сдаст... Не вынесет сор из избы, а мне почему-то захотелось в наш флотский бардак еще свой личный взнос сделать. На память, так сказать... Глупо, конечно... Да и лишние деньги на дороге не валяются по нынешним временам... Ты, кстати, себе чистых листочков наштампуй побольше... Поверь, пригодятся. А с тобой сейчас сижу за столом с огромным удовольствием. Как не крути, а хоть я и отбрыкиваюсь от своего военно-морского прошлого изо всех сил, но так оно со мной до конца жизни и останется...
Сидели мы часов до четырех утра. Потом, совместно наведя порядок на кухне, улеглись спать. Ровно без пяти десять за окном просигналила машина Костикова. К этому времени мы уже давно встали, напились кофе и мирно курили на кухне. Прощались недолго. Просто пожали друг другу руки, и я ушел вниз к Костикову. Потом мы поехали домой в Гаджиево, где я попутно переоблачаясь в форму, успел наштамповать себе целую пачку бумаги печатью и угловым штампом в самых разных вариантах, и сделать запас отпускных билетов и командировочных удостоверений минимум на десятилетие. На корабле командир, проверив качество подделки, остался доволен, и даже, на мой взгляд, сильно удивлен той оперативностью, с которой было выполнено его задание. Это, правда, не помешало ему после скупой благодарности оставить меня на корабле до перешвартовки, правда, пообещав выделить выходной на неделе. В понедельник мы перешвартовались в Гаджиево, и благодаря вновь обретенной печати, на корабле забурлила деловая жизнь.
А еще через три дня старпом Рудин нашел настоящую печать. Оказывается, наш «очарованный» старпом, по приходу домой, повесил шинель, в кармане которой была печать в шкаф, а уходя из дома, надел другую, старую, висевшую на вешалке в прихожей. Потом, рыская по квартире в поисках пропавшего символа власти, старпом не догадался заглянуть в шкаф, где висела шинель, да скорее, даже и не подумал о таком варианте. А с появлением моей подделки Рудин вообще как-то успокоился, и больше никаких поисков утерянного раритета не предпринимал. Но когда через несколько дней старпома случайно забрызгал мчавшийся с безумной скоростью по зоне Камаз, ему пришлось оставить дома перепачканную шинель и надеть другую, висевшую в шкафу. Представляю, каково было его удивление, когда, сунув руки в карманы, он обнаружил там вторую печать. Что ему говорил там по этому поводу командир, осталось тайной, но вот только с тех пор печать старпом пристегивал к штанам такой «якорной» цепью, что ее можно было оторвать только с самими штанами. Вторая печать какое-то время находилась у командира, а потом после его неожиданного увольнения следы ее затерялись. Рудин, не смотря ни на что, командиром стал, получил «полковничьи» погоны и свою «шапку с ручкой», и добросовестно командовал сначала кораблем, уходящим в отстой, а потом еще несколько лет кораблем, стоящим на ремонте в Северодвинске. В море самостоятельно в ранге командира на моей памяти он так ни разу и не сходил. С Лёхой Бурдинским я виделся еще всего один раз, когда, увольняясь в запас, неожиданно для самого себя заехал к нему в гости. Мы неплохо посидели с ним, и он оказался единственным человеком, который помахал мне с перрона железнодорожного вокзала города Мурманска. А на память обо всей этой истории у меня остался тот самый угловой штамп, который к счастью старпом не терял, и этот вполне музейный экспонат с номером уже несуществующей воинской части несуществующего государства до сих пор лежит у меня дома. И я до сих пор так и не понял, почему же Лёха решил нам помочь, но где-то в глубине души верю, что не только из-за денег...

© тов. Павел Ефремов
Последний раз редактировалось zolg304 02 апр 2009 19:52, всего редактировалось 1 раз.



ПОДПИСЬ!

Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 02 апр 2009 19:55

Старичок-западлячок

Телефон в нагрудном кармане потертой камуфляжной хб завибрировал, испугав хозяина. Михалыч торопливо вытащил его, посмотрел на дисплей и нажал кнопку «вызов».
- Идут. Малэнькая коробочка, химэра, два крытых с гидросолдатами, бочка и в канцэ еще химэра,- в голосе с явным кавказским акцентом отчетливо слышались нотки волнения,- удачи, дарагой.
Михалыч нажал «отбой». «Ссыт, обезьяна,- подумал мужчина,- еще бы не ссать, *, инфу сливает и нашим и пиндосам. Не знает, с какой стороны пиздюли прилетят. Тварь продажная! Ничего, придет время, когда ты мне не нужен будешь».
Из сообщения Михалыч узнал, что колонна войск США в составе БМП, двух «Хамви», двух грузовиков с морпехами и бензовоза только что прошла мимо придорожной шашлычной Магомеда. Расчетное время прибытия до точки около пятнадцати минут. До подхода колонны нужно успеть добавить последний штрих в подготовку огненного шоу- установить посреди дороги, в примеченную заранее яму в асфальте, противотанковую мину с индукционным взрывателем, реагирующим на большую массу металла. Четыре последних месяца не было не одного случая подрыва или обстрела военных колонн и американцы окончательно расслабились, производя разведку и инженерную в том числе, чисто формально, полагаясь в основном на беспилотники..

Место для засады было выбрано идеально: по обеим сторонам трассы лесополоса из двух рядов тополей, справа от дороги- пригорок, где располагалась лежка Михалыча и с которого дорога хорошо просматривалась. За пригорком- поросший камышом ручей и березняк, в котором легко можно скрыться от преследования. На тополях, на уровне двух метров от поверхности дороги, были приготовлены сюрпризы для американцев: четыре противопехотные мины направленного действия МОН-90, по две с каждой стороны и установленные в шахматном порядке для увеличения площади сплошного поражения. В качестве средства подрыва Михалыч использовал сотовые телефоны. Трубки были поставлены на вибровызов, к контактам миниатюрного движка припаяны провода, обыкновенная двухжильная телефонная «лапша», длиной около 50 метров, для того, чтоб трубки находились вне зоны действия портативных «глушилок», скорее всего установленных на головной БМП и замыкающей «Хамви». На другом конце провода- распайка на два параллельно запитанных электродетонатора, вставленных в гнезда МОНок.
Еще в самом начале оккупации Михалыч успел хорошо прошерстить брошенный склад инженерно-саперной бригады, стоявшей в их городке и мог побаловать гостей войсковой «инженеркой», а не самопальными фугасами. Служба сапером в рядах Советской армии и последующие тридцать лет работы взрывником в карьере не прошли даром- Михалыч свое дело знал и любил. Теперь с не меньшей любовью и энтузиазмом он подрывал пришедших на его родную землю чужих солдат. Противник уже успел заметить его успехи на этом поприще и оценить их в сто тысяч жабьих шкурок за живого или мертвого. Только не за именно конкретного Михалыча, а за неуловимого подрывника. Сучий потрох Магомед не сдал его до сих пор только потому, что сапер был свидетелем того, как укуренный сын шашлычника зарезал двух американских офицеров из службы снабжения. А завалить Михалыча Мага бздел.
Вдали послышался рокот двигателей приближающейся колонны. Подрывник установил старую добрую ТМ-72 в углубление в дороге, присыпал ее грязью и асфальтовой крошкой и, прихрамывая, побежал к пригорку. Добежав до лежки, упал в траву и приготовил два сотовых телефона, которым предстояло сыграть одну из ключевых ролей в начинающемся представлении.
Почти восемнадцать килограмм тротила сдетонировали под днищем «Брэдли». БМП подбросило вверх метра на полтора, в воздухе она перевернулась и рухнула на бок, перегородив дорогу. Сидевшего за пулеметом бойца буквально выплюнуло из чрева броневика, нелепо размахивая руками и культями оторванных по колени ног и истошно вопя, он пролетел десятка два метров, шмякнулся плашмя на живот. Каска глухо звякнула об асфальт, солдат по инерции проехал еще пару метров, оставляя за собой кровавый след, дернулся и затих. Из развороченного брюха БМП рванул столб пламени и повалил черный дым. Водитель следовавшего за ней «Хамви» успел среагировать, выкрутил руль влево, но правым колесом все же зацепил горящие останки бронемашины, джип подбросило, он сделал пол оборота в воздухе и окончил свое полет в неглубоком кювете, приземлившись на крышу. Скрипя тормозами и шурша покрышками, остановилась колонна, из грузовиков попарно начали выпрыгивать морские пехотинцы, тут же распластываясь на горячем асфальте, откатываясь под машины и переползая к обочинам. Защелкали передергиваемые затворы укороченных штурмовых винтовок.
В этот момент Михалыч надавил на кнопки вызова обеих трубок. МОНки сработали почти синхронно, дрогнули мощные стволы тополей, на которых были закреплены мины, по колонне с двух сторон хлестнули снопы из тысяч стальных шариков каждый. Шрапнель с визгом рикошетила от дорожного покрытия, прошивали навылет борта машин, бронежилеты и каски морпехов. В долю секунды грузовики стали похожи на сита, а находящиеся в них люди превратились в нашпигованные сталью окровавленные куски мяса. Уцелели лишь те, кто успел десантироваться и залечь вдоль дороги- рои стальных шариков прошли над их головами.
В неподвижном воздухе над разгромленной колонной висел удушливый смрад сгоревшего тротила, крови, фекалий и вытекающего из продырявленной цистерны бензовоза топлива. Повисшую после взрыва на доли секунды тишину разорвали вопли раненых. В замыкающем «Хамви» водитель ошалело смотрел на подрагивающие, сизые кишки сидящего рядом лейтенанта, покоящиеся у него на коленях. Сам офицер, запрокинув разможенную тремя шрапнелинами голову, бился в агонии и пускал изо рта кровавую пену. Среди искореженных машин и окровавленных тел бродил солдат с оторванной по плечо рукой и что-то сосредоточенно искал, не обращая внимания на хлещущую из раны кровь.
- Что потерял, солдат?- подскочил к нему сержант-негр, оправившийся раньше всех. Ему уже доводилось бывать в подобной переделке в Ираке.
- Руку, сэр,- парень попытался вытянуться по стойке «смирно».
- Вольно, рядовой. Джонс, Дэвис- помогите ему! Да не руку искать, идиоты!- рявкнул сержант, - Медик! Где чертов медик?!
- Убит, сэр!
- Fuck… Нас подорвали, парни. Взрывник скорее всего на том холме. Рой, Гарри,- сержант посмотрел на рядовых, с которыми ему доводилось служить еще в Ираке и убивать повстанцев здесь, в России,- за мной, достанем ублюдка!
Михалыч не удержался и решил посмотреть поставленный им спектакль до конца и, залюбовавшись творением рук своих, едва не проморгал трех американцев, обходящих его с фланга. Хмыкнув, он протер полой хбшки оба мобильника, бросил их в траву и пригнувшись, затрусил к березняку. Пробегая по прорубленной в камышах просеке, он неловко подпрыгнул и помчался дальше. За спиной уже был слышен топот откормленных американских бычков. Камыш рос сплошной стеной и морпехам пришлось выстроиться друг за другом. В их головах билась только одна мысль: «Догнать и порвать». Тонкую леску поперек тропинки и так тяжело заметить, а в пылу погони и подавно.
Меньше, чем в полуметре слева в камышах раздался хлопок, солдаты инстинктивно затормозили и пригнулись. Вышибной заряд вытолкнул тело мины- лягушки ОЗМ-72 из металлического стакана, оно прошелестело по листьям камыша, стремясь уйти вверх. Но ей это не дал сделать шнур, прикрепленный одним концом к дну стакана, другим- к чеке взрывателя, удерживающего подпружиненный боек. Шнур натянулся, выдернул чеку и боек ударил по воспламенителю. Мина зависла в воздухе перед лицами морпехов, а через мгновение превратилась в огненный шар, выбрасывая во все стороны сотни осколков, превративших троих взрослых мужчин в бесформенные груды обгорелого мяса и внутренностей, вперемежку с тлеющими обрывками амуниции и торчащими обломками костей.
Чуть поодаль поднялся с земли Михалыч. Он залег, услышав хлопок вышибного заряда, вжался в прелую листву, заранее прощаясь с жизнью. Но ему повезло- стальные цилиндрики, начинявшие мину, отбили дробь по стволам берез, несколько с воем прошли над головой, пара зарылась в землю совсем рядом.
- Отбегались, ребятки. Нечего пожилого человека по лесам-то гонять. Ноги у меня болят. Это молодежь хлебом не корми, дай побегать-пострелять. А мы уж по-стариковски воевать будем, как можем. Падляны вам придумывать. Все от нас хоть какая польза,- пробормотал Михалыч, отряхнулся и похромал через лес.

(с)



ПОДПИСЬ!

Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 08 май 2009 19:10

День Победы

- Das Schwein! Schwein! Schwein! Schwe…
Не переставая истерично кричать, голый немец вскинул "Шмайссер" и прицелился.
- Нет!.. Не надо! - бесполезное ружье незаметно выпрыгнуло из рук и потерялось где-то в густой траве. Ноги стали ватными, норовя сложиться вдвое. Руки потянулись к небу. Небо синее, полуденное. И руки - бледные. Выше, ещё выше. Сдаюсь. Не стреляй. Только не стреляй...
Тра-та-та-та-та/а/а/а-А-А-А-А-А!!!!..
Два звука слились в один.
День раскололся, разлетелся брызгами. Вопль дикого ужаса застрял в пересохшем как наждак горле, гулко отразившись от стен маленькой комнаты и заставив дребезгнуть толстые оконные стёкла. Противно заскрипели пружины под осевшим на землю телом. Ещё не открыв глаза, Евсеич ощутил пустоту под сердцем, липкий страх, простыню, облепившую дрожащие ноги, и понял, что это был всего лишь кошмарный сон, - грубый и навязчивый, беспощадно-бесцеремонный, словно старый знакомый-амикошон. Каждый раз - одно и то же: будто он, двадцатилетний лейтенантик, выходит из чащи на пригорок и видит перед собой немцев, купающихся в пруду. Голые и безоружные, они дружно над чем-то смеются, не замечая застывшего среди сосен паренька. Гулко бухает сердце, страх и гавкающий хохот гитлеровцев заставляет пальцы до белизны впиться в приклад старой незаряженной "трёхлинейки". Проходит минута, и сводящий с ума стук в висках перестаёт заглушать окружающие звуки. Ноги вновь обретают твердость. Осмелев, Евсеич делает шаг из тени и кидает в "собак" связкой гранат. Грохот заставляет сердце подпрыгнуть и остаться висеть где-то в горле; мутная прудовая вода окрашивается в красный цвет, когда, ломая камыши, три разорванных тела разлетаются в разные стороны от выросшего между ними гротескного бурого фонтана. Сладкая как мёд пороховая гарь расползается над водой... а за спиной полумёртвого от пережитого потрясения Евсеича внезапно раздаётся злобно-истеричный лающий окрик, дополненный голодным лязгом затвора.
Клац.

Сбросив с ног пропотевшую простыню, Евсеич окончательно проснулся. На чистом автоматизме ощупал руки-ноги, провёл ладонями по седой голове. Поняв, что и в этот раз вернулся домой без потерь, с облегчением и некоторым даже стыдом покрутил головой: тьфу ты, ну и белиберда! Хорошо, хоть не видел никто. Соседи скоро при встрече пальцем у виска крутить начнут, скажут, совсем крыша у старого поехала… орёт, как резаный…
Он потянулся и решительно выбросил алкашей-соседей из головы. Ну их к черту! Еще выслуживаться перед всеми, чтоб не подумали чего?.. Тьфу. Увольте. Весь праздник можно себе так испоганить... А ведь нам сегодня дела предстоят. Да, дела-а-а…
Евсеич рассуждал в таком ключе еще минут пять, и постепенно сосущий, мистический страх пережитого отступил. Буквально стало легче дышать. Евсеич не очень-то доверял собственному оптимизму, ставшему за годы жизни чем-то вроде выцветшего ярлыка на бутылке, вино в которой давно превратилось в уксус Ведь на самом деле беспокоиться было от чего: последнее время подобные кошмары беспокоили старика всё чаще и чаще. Ночи им было уже мало: несколько раз призрачные гитлеровцы прорывались к нему даже сквозь послеобеденную дрёму в кресле-качалке, заставляя бабку хвататься за сердце и с оханьем капать в стакан валерьянку. А неделю назад в автобусе - вообще стыдно сказать… Как задремал по дороге на дачу… и…
Ну вот, снова мысли на плохое свернули! Ёшь твою плёшь… Всё как по Достоевскому: попробуй не думать о белых медведях, и вряд ли сумеешь после этого думать о чем-то ином.
Евсеич щурясь поглядел на часы. Восемь. Пожалуй, пора вставать. Покряхтев ещё с минуту в постели, он спустил ноги на пол, пошаркал вокруг и неторопливо нащупал тапки. Пока мысли окончательно не прояснились, ворочаясь, как сытые змеи на нагретых солнцем камнях, можно было никуда не торопиться. Старик потер поясницу и крякнул.
Сон не шел из головы; он преследовал Евсеича уже без малого год, нисколько не изменяясь и не давая ему ни малейшей возможности как-то повлиять на ход событий. Всё тот же пруд (местные называли его Орлянка), тот же рвущий барабанные перепонки взрыв, то же дуло, направленное ему в живот. Евсеич всегда оставался в нём больше зрителем, нежели активным участником, и это было для ветерана самым тягостным. Его ведь спасли тогда: фрица изрешетил из обреза подоспевший приятель. Евсеича лишь чуть-чуть задело картечью в плечо, да штаны потом пришлось простирнуть...
За убитых офицеров ему через месяц дали медаль. Приятелю же за денщика - ничего. Впрочем, скоро его самого настигла смерть, так что вряд ли награда тут что-то бы изменила.
Евсеич же выжил, отделавшись осколками в ноге. И все 50 послевоенных лет 9-го мая он аккуратно пришпиливал медаль на грудь среди прочих наград, если шел на парад, в школу или в гости. Для него этот тусклый кругляшок стал чем-то вроде доказательства неуязвимости, оберегом, ладанкой, эквивалентом спасительного нательного крестика. Читая заскорузлыми пальцами надпись "За отвагу", грея медаль в ладони или вешая её на грудь, он ощущал себя почти неуязвимым. Словно он смог обмануть саму Смерть.
Но сны... они упрямо утверждали обратное. Не немец с автоматом - он сам еженощно падал на сырую траву, перерезанный пополам свинцовыми ножницами. Снова и снова, по кругу, пока не устанешь умирать, не забъешься в истерике, кусая подушку, хватая голыми дёснами пропитанный пороховой гарью воздух...
Промаявшись кошмарами до утра, Евсеич потом часто со вздохами жаловался бабке на ненужное ему возвращение военной памяти. Она же в ответ предлагала ему побольше читать. Прослужив почти сорок лет школьным библиотекарем, бабка по праву считала, что в книжках есть ответы на все жизненные вопросы. Евсеич внимательно слушал жену, даже пытался читать принесёную ею философскую литературу, но не находил там почти ничего для себя полезного, всё чаще тайком заглядывая в истрёпанную карманную Библию, раскопанную им когда-то у сына на чердаке среди старых газет и прочего макулатурного мусора. Раскрывая этот томик без обложки, он как-то разом успокаивался и словно воспарял над собственными страхами. Поэтому даже сейчас Библия лежала на прикроватной тумбочке, рядом с очками и стаканом со вставными зубами.
Решив сегодня отказаться от зарядки, Евсеич для виду пару раз наклонил корпус, помахал руками, наскоро прибрал постель, вставил зубы и, захватив с собой парадный френч, отправился в ванную. Бабку решил не трогать. - "Всё-тки, у неё сегодня тоже праздник, пускай отдохнёт старая".
Одряхлевшая с годами бабка в последнее время залёживалась в своей комнате чуть ли не до самого обеда, одолевая прогрессирующую старческую бессонницу с помощью снотворного. Вчера вечером, Евсеич видел, жена снова приняла три таблетки, потому сейчас он решил её не будить - на парад ей всё равно не идти, так пусть старушка хоть утром поспит, коли днём покою нет... Однако когда Михаил Евсеевич Колесников, промыв глаза и тщательно побрившись, прошел в тесноватую кухню, бабка в длинной ночной рубашке уже вовсю хлопотала у плиты.
Солнце лилось сквозь свежевымытое стекло окна, по кафелю прыгали зайчики, словно намекая, что уже весна, расцвели каштаны, и вообще жизнь хороша. Аромат свежезаваренного чая приятно щекотал ноздри, аппетитно пахло домашней стряпнёй и какими-то пряностями, а на столе Евсеича уже дожидалась тарелка с огурцами, котлетой и картофельным пюре, исходящим духовитым парком. Здесь же стояла стопка водки, увенчанная кусочком черного хлеба.
Не ожидавший такого Евсеич картинно развёл руками и широко улыбнулся, отчего его поредевшие седые усы забавно встопорщились, а вокруг серьёзных обычно глаз залегли веселые лучики морщин.
- Ну-у, бабка!.. расстаралась! Спасибо тебе, родная…
Аккуратно разгладив борта френча, он сел за стол и придвинул к себе тарелку. Пахло просто восхитительно: бабка умела готовить. Будучи в девках, она прослужила несколько лет кухаркой у вдовой генеральши. Эта же генеральша, кстати, и привила сельской неграмотной девочке любовь к книгам, коими у одряхлевшей, толстой и больной аристократки был завален весь чердак.
Годом позже началась война…
Широкая ладонь сгребла серебряную вилку. Причмокнув в предвкушении губами, Евсеич наклонил голову к тарелке и затянулся паром, словно сигаретой:
- Мммм… Нет, ну надо же. Царский завтрак.
Огурцы захрустели на зубах, котлета была тут же располосована вилкой на две половинки и утоплена в салате. В ход пошёл хлеб. Опрокинув в рот водку и закусив, Евсеич ещё больше повеселел и разговорился. Он подцепил вилкой кусок котлеты и, словно возвращаясь к неоконченному разговору, сказал бабкиной спине:

- День победы, Дарья… Произнесёшь - и не верится даже. Подумаю, бывало, сколько лет прошло, и сразу стариком себя начинаю чувствовать. А вот френч наденешь - и будто не было ничего, - ни макдональдсов, ни "новых русских", ни "голубых" этих на улицах… И будто вновь гремит сорок пятый, да ветер в лицо, да мы, молодые, стоим на ступенях Рейхстага… А в груди - такое, знаешь, счастье… Ради подобных мгновений некоторые наши только и живут... Вот ты сейчас скажешь: ретроград… Но это всё пустое, себя-то не обманешь… Я ведь не дурак, Дарья, прекрасно понимаю, что время наше ушло вместе с Союзом.
Он вздохнул.
- Да уж. Ведь ничто в этом мире не вечно, коммунизм теперь - не более, чем миф… И даже социализма мы не удержали в руках. Всё поменялось, поменялось ужасно... люди, страна... в худшую, надо сказать, сторону... Порядка ни в чём нету… Вот вчера пьяного милиция возле гастронома палками… Эх.. ладно… И День победы вот... - Евсеич задумчиво разжевал кусок хлеба и принялся за остатки салата. - Что День победы-то? Слова пустые… Молодёжь ведь сейчас даже Ленина не знает. Спросишь о чём-то мальчишку во дворе, а он тебе - ни бэ ни мэ, или нацепит плеер и мимо пройдёт. В голове одни жвачки, да бабы голые. Иван Кузьмич из пятнадцатого дома ругался на днях, чуть не плакал: для кого старались-то, кровь проливали?! У него соседи - молодые, девчонка и муж её. Он их просит за хлебушком сходить, а они смеются: "Плати бабки, дед". Это калеке такое сказать! И ведь ничего тут не сделаешь… Кузьмич после войны совсем один остался, семьи так и не нажил... Трудно старику, и мне трудно, на него глядючи...
Евсеич замолчал и подумал.
- Впрочем, я не прав… То, что дети войны не знают - это же хорошо! Непуганное поколение; у них есть всё то, чего мы были лишены... И не надо задумываться, где бы корку на ужин раздобыть, не нужно пистолет под подушку класть, в рванье ходить, за жизнь свою бояться… Я же, Дарья, помню, что такое молодость! Пока молодой был, так и жизнь летела как-то незаметно: всё вперёд да вперёд, оглянуться некогда. Зато сейчас мысли в голову так и лезут - и отмахнуться некак... Вовка вот приезжал, говорит: "Не грузитесь, батя". Слово такое молодежное. А как тут не тосковать… - Евсеич икнул. - Вот ты меня вчера спрашивала: почему, мол, хожу я на праздник, если результатов войны не одобряю. Ругалась ещё. Я тогда разозлился и не сообразил, что тебе ответить… - он откусил огурец и пожевал, - зато сегодня могу точный ответ дать. Хожу, потому что это последнее, Дарья, что у меня от той, настоящей жизни осталось. Если вообще ещё что-то осталось... понимаешь?
Тарелка почти опустела. Доев салат, Евсеич сосредоточенно добирал вилкой остатки пюре.
- Да. И вот, бабка… Дочитал же я вчера книжку, что ты мне давала… Ну, этого... Суворова, что ли. Да, точно, Суворов. Как полководец. Его ещё к расстрелу представили за измену Родине… А по-настоящему - за правду. Ведь прав он, Даша, тысячу раз прав!.. Именно Сталин!.. Сталин и никто другой развязал войну. Великий и неповторимый в своем роде человек, каких больше не будет, но руки у него по локоть в крови. Пусть он сам никого не убил, - это ничего не значит. Мы ведь верили ему. А он нас всех убивал без ножа. Дядю Семена посадили за сионизм, а соседа, который на него стукнул - за антисемитизм. Надо ж было додуматься! Эх, Даша… Так это трудно, знаешь - понимать, что на жизнях твоих родных и близких строился тогдашний кровавый порядок в стране... Вот, Даша, о чем просто не могу не думать… Ведь так до сих пор и не знаю, где сестра моя, Сашенька... Пропала в голодовку - и с концами… Иногда во сне её вижу… Такая же маленькая, в сарафане и с косою. И смеётся всё время…

Он сделал паузу, дожидаясь реакции на свои слова. Бабка не ответила и не прекратила своего занятия, - она была малость глуховата и поэтому обычно молчала в спорах с мужем, но сегодня, скорей всего, старушка просто была не в настроении полемизировать. Евсеич давно к этому привык и часто начинал рассуждать вслух, не обращая особого внимания на такую мелочь, как отсутствие слушателей. Говорить с женой было всё равно что говорить со спящей на коленях кошкой - та лишь делает вид, что слушает. Евсеич считал это нормальным, поэтому продолжил монолог, не особенно огорчившись:
- Или вот были у нас бои с немцем. Замполиты всё кричали тогда: "За родину, за Сталина". Но воевали-то мы на самом деле не за него, а за землю предков. За родных своих. Можешь меня высмеять, но сталинская рябая харя никакой роли при этом не играла. Ненавидели мы его, и сами этого не понимали; бросались в бой с криком, но не имя тираново кричали мы, нет! Орали до изнеможения букву "а", и вся любовь к близким горела в этом крике красным пламенем. - Евсеич поднял над столом резко сжатый кулак. - Нна! И сминали противника, как яичную скорлупу!
Он тряхнул головой.
- Я совсем недавно в этом разобрался - тогда-то, молодой покуда был, не понимал… Ошибался я в устремленьях, - и ох, как ошибался… Но сколько народу положил, пока додумался до этого… Много немцев я убил, Дарья... Хоть и не пытался никогда считать, но один только тот поезд, под откос пущенный, чего стоит…. Считай, не меньше полсотни живых душ за раз загубил. А вот сейчас как думаю - ради чего? - и страшно становится. Их ведь тоже гнали в бой... Гитлер гнал, как нас - Сталин, и карали их за дезертирство не меньше. Насмерть карали. Эх, Даша, ведь боялись мы их ужасно. И они нас тоже. Боялись и всё равно стреляли. От страха стреляли, от безысходности полной. И так мне от этого всего нехорошо… Аж в груди ёкает и дыхание пропадает. Кошмары вот... тоже ж ведь неспроста они. Немцы взорванные... Как подумаю, что на том свете встречу их всех - что я им тогда скажу? Вот спросят: за что ты убил нас? Почему? А что я могу ответить: извините, мол, мне Сталин приказал? Тот, самый товарищ, который 10 миллионов людских жизней в лагерях сгноил? А скольких он без оружия под немецкие танки уложил! Видал я мальчиков убитых, никакой Чечне не снилось, да что там, сам таким же пацаном был... Как умом не тронулся - не пойму, Даш… Смертоубийство одно чистое, а не освободительная война...
Евсеич помрачнел и со вздохом отодвинул от себя тарелку.
- Я вот как, Дарья, решил. Насчёт Дня победы... Сегодня ещё схожу, друзей фронтовых напоследок повидаю... Хочь и убийцы они, как ты говоришь... ну да все мы одним миром мазаны! А других-то друзей у меня и нету - вот разве что с заводу, дак там и не друзья вовсе - так, приятели… Я ведь там всего десять лет проработал… Так вот, о чём я там.... Да. В общем, сегодня ещё наведаюсь, каши из полевой кухни хлебну, поболтаю с ними да молодость повспоминаю... А с завтрева, Даш, в церкву ходить начну. Грехи замаливать. Да, Даш. И не спорь. Моё право. Чую, не так долго мне осталось. И пес его знает... - Евсеич задумчиво почесал бровь, - мож, всё-тки легше станет…
Он с хрустом переплёл пальцы и, потянувшись, оглянулся на жену.
- Ну, ладно… Будет о былом, давай чаю, что ли… И хватит уже у плиты шарудеть, садись со мной рядом. Устала поди, хозяюшка? Вижу, что устала…
Он принялся размешивать ложечкой сахар в чашке, и, будто вспомнив что-то, сомкнул брови.
- А лимонку-то, лимонку! Как же чай без лимонки. - Евсеич суетливо обшарил глазами стол. - Вот самое главное и забыла. А мы только вчера два штуки купили. Ну-к, нарежь…
Пока бабка за его спиной копалась в холодильнике, выискивая нужный ингредиент, Евсеич принялся наскоро вымакивать хлебом подливу, добирая остатки из тарелки. Доев, вытер усы рукавом и задумался.
- Даш, ну? Гда лимонка-то? - крякнул нетерпеливо, взглянув на тяжелые "командирские" часы, и сам себе удивился: обычно он не повышал на жену голоса. Что ж, плохо. Значит, совсем нервы никудышные стали… Стареем…
Бабка наконец-то сориентировалась и закрыла холодильник. Над столом протянулась худая её рука и что-то тяжёлое плюхнулось в чашку, заставив горячий чай выплеснуться оторопевшему Евсеичу в лицо. Брызги усеяли френч, по клеёнке потекла липкая лужица.
Старик от неожиданности забыл все ругательства, которые знал.
- Бабк!.. Да ты что!!.. очумела цельную кидать?!!.. Я ж сказал - нарежь!! Френч заляпала, дура…
Кое-как протерев глаза, он посмотрел на стол... и обомлел. В чашке лежала боевая граната "Ф-1". Лимонка. Без кольца.
Костлявая рука вновь поднялась над столом. Евсеич оторопело посмотрел на длинные пожелтевшие ногти, играющие с кольцом от лимонки, и внезапно до него дошло, что это не бабка. Это не могла быть его бабка.
Рука разжалась и кольцо с тихим звоном упало на стол. Чувствуя, как закипает кровь в сердце, Евсеич поднял голову и встретился взглядом с тем, кого принял за бабку. Это был... было... это было... это был... УЖАС... КАРАУЛ... ШИЗА... ОЖИВШИЙ КОШМАР... ЫРГГХХМММ... ТКХХ... ХХХХХХХХХХХХ…. ХХХХХХХХХХХХХХХХХХ….
Он ни с кем не встретился взглядом, потому что у этой твари не было глаз - лишь черные дыры, уходящие вглубь голого черепа над темным провалом носа. Почти физически Евсеич ощутил, как лопнула нить рациональной мысли где-то у него в мозгу, и иррациональность хлынула мутным потоком в зазор между сознанием и беспамятством, когда тусклый, покрытый трещинами череп с вылезающими желтоватыми волосами беззвучно повернул шею и тяжело уставился на него с высоты своего истлевшего и изломанного позвоночного столба, задрапированного грязно-белой тканью. Дохнув старику в лицо засушенной гнилью и, отчего-то, больницей, Смерть протянула вперёд ладонь и вдруг сжала её в требовательном жесте; в бездонных провалах глазниц полыхнули зелёные огоньки.
"Где же бабка" - подумал тупо Евсеич, чувствуя, как седые волосы на загривке электрически приподнимаются, а выцветшие синие глаза начинают вылазить из орбит. То, что он первоначально принял за женину ночнушку, было длинным, до пят саваном. Череп распахнул свой рот, и в лицо ему ударил запах пряностей, - только теперь он знал, что это за запах. Паленые кости. Костная мука. Как в Освенциме, где из евреев делали удобрения и торшеры для ламп, и трупы вылетали в трубу ежедневно. Как в крематории.
Закутанная в грязные тряпки Смерть качнула головой, и из глазниц на стол посыпались извивающиеся черви, хотя, казалось, им давно уже было нечего там жрать. В скелетобразной левой руке у неё появилась потемневшая от времени коса с длинным, зазубрённым лезвием. В последний раз взглянув старику в глаза, Смерть сделала шаг назад, и лезвие неуловимым стремительным движением взметнулось к потолку, срезав одиноко висевшую под потолком лампочку на витом штуре.
У Евсеича перехватило дыхание; по ногам что-то потекло, но он не заметил этого, потому что ноги вдруг отнялись. Перевернув терелку дрожащими руками, он попытался было уклониться в сторону, закрыться, спрятаться, но только не дотрагиваться до этого исчадия ада... не стать проклятым... оторваться от этого кошмара…
В последний момент он принялся читать молитву, но понял, что не помнит ни слова из Библии. Тогда он просто закрыл глаза рукой, и в последний, самый яркий момент, вдруг увидел самого себя, двадцатилетнего, кидающего связку гранат в пруд с купающимися гитлеровцами. И за долю секунды до того, как лимонка в чашке взорвалась, раздирая старика на куски, зазубренное лезвие замедленно и почти грациозно нырнуло вниз, чтобы прошить грудь Евсеича и выйти серповидным жалом из-под левой лопатки. Коса вжикнула в воздухе, и всё вокруг накрыла белая вспышка, расколов на сверкающие клинья тонкую грань между сном и реальностью, светом и тьмой, жизнью и смертью. Грохота он уже не услышал.

Евсеича нашла проснувшаяся около полудня бабка. Выйдя на кухню, она застала мужа лежащим ничком на обеденном столе. На Евсеиче был парадный френч; седая голова покоилась в луже пролитого чая, ещё одна лужа высыхала вокруг ног. На столе перед мертвецом стояла пустая чашка с тёмными пятнами заварки на донышке.
- Остановка сердца, - констатировал фельдшер, задвигая носилки с телом в труповозку. - Пиши: ветеран. Колесников, как его там, Михаил… - Он крякнул и приналег на ручки. - Они сегодня как сговорились…
Труповозка отъехала. Водитель "скорой" покачал головой и поставил фломастером в журнал крестик.
- Ого, тринадцатый. - Он покачал головой. - Урожайный сегодня денёк… И ведь что получается: безобиднейшие люди, герои, можно сказать,пачками мрут, а бандюки сраные жируют… Где справедливость?
Водитель закрыл журнал и подмигнул:
- Слушай, а давай, спорим на два пива, что до обеда ещё восьмерых дедов подберём. Для круглого счета.
- По рукам, - осклабился долговязый фельдшер, усаживаясь рядом.
Двигатель кашлянул и взревел, ликуя. "Скорая" сделала широкий разворот по жаркому, пыльному двору и нырнула в тёмную подворотню, чтобы, объехав небольшой скверик, рвануть туда, где за старыми пятиэтажками, детским садом и двойным рядом цветущих акаций широкой лентой катился вверх по холму бесконечный проспект Победы. Старожилы ещё иногда любили называть его "дорогой в облака"...

2001г.
©



ПОДПИСЬ!

Аватара пользователя
Havoc
капитан
капитан
Сообщения: 8615
Зарегистрирован: 21 авг 2005 12:15

Сообщение Havoc » 19 сен 2009 19:16

Не планировал даже ссылу кидать, но в свете прозвучавшей оценки "рыцарского чеченского народа"...
МЯСНЫЕ ГОВОРЯЩИЕ ВЕЩИ



Уже семь часов я лежу на камнях и жду. Жду свою цель. Солнце лениво ползёт за горы. Ещё час и прицел начнёт бликовать, придётся уходить на другую позицию. Где же эта падаль? Почему задерживается? Ужасно не хочется менять лёжку, подожду ещё немного.
Периодически поглядываю в прицел. Крошечная деревушка внизу, как на ладони. Убогие каменные домишки с соломенными крышами, из двух труб поднимается серая копоть, ровно, спокойно поднимается, это хорошо, корректировать по минимуму.
Две женщины неопределённого возраста в грязном чёрном тряпье набирают дров с поленницы. Жилистые узловатые руки, перепачканные то ли в саже, то ли в навозе, лица усталые, ни чего не выражающие, с впалыми щеками, с глазами пустыми и безжизненными, боязливо прячущимися под сизыми веками. Не дождались кого-то? Да, наверное. Мужа? Сына? Возможно. Провожали "собак неверных" убивать, а собаки-то пошустрее оказались, позубастее.
В деревеньке человек двадцать боевиков. Все в натовском камуфляже. У колодца на бревне сидит угрюмый бородач, стучит молотком по бронепластине с Т-60, гвозди правит. Откуда ты её приволок, зараза? Сувенир из Грозного? Не поленился такую тяжесть переть. Рядом прогуливается какой-то сопляк, лет семнадцати, всё время смотрит под ноги, ботинками новыми любуется, то и дело поправляет автомат, то поперёк груди повесит и руки положит на него, то прикладом вверх - прямо как на модном дефиле, крутого строит из себя. Смотри портки красивые не обосри, когда до стрельбы дойдёт.
Двое бородатых разделывают барана, видимо, готовятся встречать "дорогого гостя". Ловко черти режут, залюбуешься. Раненых они примерно так же кромсают. Щииик, от уха до уха и готово... если повезёт. С фантазией у них туговато, но кое-чему научились, у афганских друзей. Самовар, например. Трудоёмкое дело, но они ребята усидчивые, почти как я. Рецепт простой: берётся один пленный, топор, нож, морфин, много жгутов, паяльная лампа и нитки с иголкой. Пленному вкалывается слоновья доза морфина, вырываются глаза, аккуратно отрезаются уши, язык, руки и ноги. На конечностях нужно остановиться поподробнее, здесь всё не так просто, как может показаться. Прежде чем отрубить, например, ногу, нужно кожу отвернуть с запасом. Берётся нож, делается круговой надрез на бедре, кожа с надреза отворачивается вверх, сантиметров на десять, а потом в дело идёт топор. Небольшая обработка паяльной лампой и кровь остановлена, а дальше зашивают кожу на культях. Всё, самовар готов. Он будет дышать, есть, пить, испорожняться, почти жить. Некоторые ещё гениталии отрезают, но это уже дело вкуса.
Меня часто спрашивают: "Как можно убивать людей, глядя им в лицо?". Ну, во-первых, не всегда в лицо, а во-вторых - это не люди. Я больше сопереживаю ростовой мишени на стрельбище, чем бородатой чурке с автоматом. Хотя, нет, кривлю душою, было время - переживал. Злость была, ненависть, но с каждой зарубкой на цевье чувства эти притупляются, нивелируются, цель теряет человеческие черты, становится всего лишь вещью, смастерённой чьими-то неумелыми руками из костей, хрящей, жил, мяса и потрохов. Моя задача - испортить эту вещь, сделать так, чтобы она перестала функционировать. Это просто работа, моя работа. Кто-то каждое утро ходит в офис перекладывать бумажки и стучать по клавиатуре, кто-то перевозит пассажиров на маршрутном такси, а я вывожу из строя говорящие мясные вещи. Просто работа.
Но... к каждому делу, даже самому утомительному можно подойти с фантазией, дабы разнообразить процесс. Я не знаю почему, но все, с кем бы я не общался на эту тему, считают, что высший пилотаж - попадание в голову. Без фантазии люди. Какое удовольствие от моментального выноса мозгов? Есть же куда более занятные сценарии. Печень, например. 7,62 в печень - поражение гарантированное, не менее надёжное, чем в голову, но насколько это полезнее, особенно в городском бою. Помнится, сидел я в подвале панельной девятиэтажки, недалеко от Минутки, коллег-конкурентов своих из глубины высматривал - страшно тупые, скажу я вам, граждане, рисуются в оконных проёмах, как последние фраера - и вижу бежит через улицу какой-то джигит бесстрашный, буквально метрах в двадцати от меня. Недалеко он пробежал, срезало его из ПКМа, и пуля точно в печень попала. Вообще, когда в печень попадает, ошибиться трудно - кровь льётся ручьём, как из пробитого ведра, и по цвету она необычная, почти чёрная. Этот ваххабит хренов орёт, корчится, ногами стучит - красота. Он, наверное, минут десять подыхал. За это время к нему дважды свои подобраться пытались, с тротуара оттащить, ещё два трупа легли рядом. Практично? Практично. А попали бы ему в голову, сдох бы он не шевельнувшись, и двумя трупаками было бы меньше. В качестве разминки можно в пах пострелять. Не все таскают броню пятого класса, пах обычно открыт. Убить, конечно, редко удаётся с первого выстрела, если только от болевого шока сдохнет, но добить-то всегда можно, ни куда он, голубчик, после такого не денется, будет лежать, визжать, как свинья, истекая кровью со спермой, и второй пули дожидаться. Если настроение поганое, то можно не добивать. Да, жаль, что сегодня так нельзя. Сегодня нужно одним выстрелом и наверняка.
А вот и наш дорогой эмиссар. Чёрный "Гелендваген" вальяжно катит по каменистым ухабам. Остановился. Открывается дверь, из неё вываливается туша в камуфляже и с красно-белым арабским платком на шее. Он. Медленно выдыхаю, палец нежно жмёт на спуск. Раскалённые пороховые газы на долю секунды смазывают картинку в прицеле. Звук выстрела, похожий на оглушительный щелчок бича, эхом разносится по горам, он всюду, он нигде. Муть рассеивается, я вижу, как туша в камуфляже сползает вниз, оставляя на полированном борту своего "Гелендвагена" красные разводы с белёсыми вкраплениями. Готово. Времени любоваться нет, нужно уходить и быстро.
Спускаюсь по склону, за спиной слышна беспорядочная стрельба. Через некоторое время доносится звук взрыва эфки - молодцы, нашли мою растяжку. Ну, что же, до свидания, мясные говорящие вещи, Бог даст - ещё поработаем с вами, ещё поработаем...
Мичурин Артём Александрович

http://zhurnal.lib.ru/m/michurin_a_a/
Последний раз редактировалось Havoc 20 сен 2009 03:23, всего редактировалось 1 раз.

Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 14 мар 2010 14:39

Кислород плюс масло

Прапорщик Макаров служил последний год. Двадцать четыре года в армии - это не шутка. Всякого насмотрелся. И по приграничным гарнизонам поездил, и страну повидал, как говорится от Амура до Туркестана. Даже за границей служить довелось. Целый год в ГДР провёл. Полюбовался как народные демократы живут и даже прибарахлился с женой немного. В общем, повидать жизнь успел. Слава богу, жизнь была мирная, СССР ни с кем не воевал, и оружие изредка доводилось держать только на стрельбах, сдавая обязательные нормативы.

Да и, по большому счёту, на кой ему сдалось то оружие? Профессия у прапорщика Макарова была самая что ни на есть мирная. Работал он на кислородной станции, где с помощью мощных и громоздких механизмов из воздуха получали сжатый азот, кислород и другие газы, необходимые в современном мире техники. Все эти газы заправлялись в тяжеленные баллоны, раскрашенные разными цветами в соответствии с содержимым, а за ними на грузовых машинах приезжали военные из других воинских частей. Авиаторы, военные строители, да бог знает ещё кто. По крайней мере, без дела сидеть не приходилось. Всё время шла погрузка - разгрузка баллонов и в задачу прапорщика Макарова как раз и входило принять заявку, опустить нужный газ в нужном количестве и проследить, чтобы баллоны грузились на грузовики с соблюдением правил техники безопасности.

Технике безопасности отводилось особое внимание. Бесконечные инструктажи, которые проводили с ним офицеры, росписи в куче бумажек, квалификационные документы... казалось, что на кислородной станции чихнуть нельзя, не расписавшись в десятке бумаг строгой отчётности, сброшюрованных, прошитых и опечатанных. Но, это только казалось... были и списанные баллоны, которые существовали в реальном мире, но уже не существовали на бумагах, были иногда и левые заказы, когда за бутылку спирта прапорщик Макаров отгружал каким-нибудь гаражным мастерам баллон с кислородом для сварочных работ. Начальству, естественно, никто об этом не докладывал, а то спиртом пришлось бы делиться. Тем более, что такие случаи происходили крайне редко, по причине небольшого количества личных автомобилей и ещё меньшего количества мастеров, имеющих сварочный аппарат.

На здании кислородной станции во всю его длину висел выцвевший транспарант с огромными буквами "КИСЛОРОД + МАСЛО = ВЗРЫВООПАСНО". Транспарант ежегодно подновляли, подкрашивали, прапорщик Макаров сам руководил этой важной миссией. Каждый год, весной он приходил в казарму к солдатам, предварительно договорившись с их командиром и строго спрашивал: "Художники есть?" . Всегда находился кто-то, кто умел держать кисточку в руках и тогда этот молодой боец на целый день освобождался от муштры и маршировки по плацу, любовно раскрашивая выцвевшие буквы плаката.

И вот всему этому привычному укладу жизни приходил конец. Ещё пара месяцев - и его любимую кислородную станцию передадут сменщику, а сам он отправится на заслуженный отдых. Расставаться было грустно и совершенно не хотелось. За 24 года он так привык к гудению компрессоров, шипению воздуха и десяткам приезжающих машин с знакомыми и незнакомыми военными из других частей, что покидать всё это было обидно просто до слёз. Сил у него было ещё полно, в 45 лет мужик он был ещё очень крепкий, а жизни на гражданке он себе вообще не представлял.

Прапорщик Макаров обвёл глазами двор. Всё было привычно до боли ... и эти цистерны со сжатым воздухом, и склад баллонов под навесом, и уже опять изрядно выцвевший плакат с надписью "КИСЛОРОД + МАСЛО = ВЗРЫВООПАСНО". Да, подумал прапорщик Макаров, плакат будут обновлять уже без него... это уже дело сменщика. Он задумчиво посмотрел на плакат. Краска на некоторых буквах отслоилась и выглядела совершенно неаккуратно... Макаров с неодобрением посмотрел на плакат, потом махнул рукой и подумал - пусть теперь сменщик делает... Потом он посмотрел на плакат ещё раз и задумался. Сколько раз он видел этот плакат, сколько раз подправляли бойцы эти буквы под его чутким руководством, сколько раз он расписывался за технику безопасности на вверенном ему участке и тут впервые смысл плаката дошёл до его сознания... "КИСЛОРОД + МАСЛО = ВЗРЫВООПАСНО" . "Чушь какая",- подумал прапорщик Макаров - "бред полный". Он представил себе масло находящееся в кислороде... Ну, масло... ну, кислород... Да как же они смешаться могут! Масло же густое, даже не жидкость, а почти твёрдое вещество... ну, не твёрдое, ну, мягкое. А кислород - так и вовсе газ. Им же дышать можно! Вон лётчики дышат чистым кислородом, и ничего, не взрываются. А среди них такие попадаются упитанные... сплошное сало! Макаров представил себе толстого лётчика, например, командира эскадрильи Куролесова, который надышался кислорода и взорвался, разнося самолёт в клочья. Макаров расхохотался.

На него удивлённо взглянул рядовой, подметающий двор кислородной станции. Макаров замолчал и сделал строгое лицо. Рядовой тут же продолжил мести двор. "Да, - подумал Макаров, - что-то тут неувязочка вышла, насчёт масла. Ладно, понятно, что если кислород с ацетиленом смешать - рванёт - мама не балуй. Или кислорода в канистру с бензином напустить... да и то, наверное, спичку кинуть надо, чтобы рвануло. Но масло?!! Масло же на воздухе хранится, им детали в машине смазывают, которые ветер обдувает ... в ветре этого кислорода столько... и ничего не взрывается. Что-то тут не так!"

Мучимый этими раздумьями прапорщик Макаров пошёл домой обедать. Жена сварила ему борщ со шкварками, на второе зажарила большую жирную котлету, а к чаю ещё и бутерброд из батона с маслом. Когда дело дошло до бутерброда, есть уже совершенно не хотелось и Макаров сидел попивая чай и вертя в руках едва надкушенный бутерброд. Мысли его опять вернулись к плакату. "Масло, оно же вот, - подумал прапорщик Макаров, прихлёбывая чай, - твёрдое! И никаким способом с кислородом не смешивается...."- он задумчиво взглянул на бутерброд. "Пишут же всякую чушь!" - внезапно с раздражением подумал Макаров, - "а я подправляй каждую весну разные глупости! Какой идиот придумал этот идиотский перл "КИСЛОРОД + МАСЛО = ВЗРЫВООПАСНО"? Тоже мне, Пушкины! Насочиняли... А может и правда взрывоопасно? Хм... "

Макаров задумался. В задумчивости он дожевал бутерброд, надел фуражку и отправился на работу. Проверить внезапно закравшееся сомнение очень хотелось, но, понятно, что никакие эксперименты на таком ответственном месте, как кислородная станция проводить нельзя. Начальство точно не одобрит, да и перед бойцами неудобно, авторитет потерять можно. А проверить хотелось. Проверить хотелось так, что аж свербило. И ведь точно знал, что если не проверить сейчас, то через месяц, когда придёт сменщик, это уже точно не удастся.

Прапорщик Макаров взял списанный баллон, один из тех, что хранились для обмена на спирт у автослесарей, наполнил его кислородом и, пока во дворе никого не было, вынес за ворота кислородной станции и положил в густую траву под бетонным забором. Потом вернулся обратно во двор, и тут как раз приехала очередная грузовая машина, так что пришлось с ходу включаться в работу.

День казался бесконечным. Время тянулось так, словно кто-то вцепился в минутную стрелку часов и не давал ей двигаться вперёд, к окончанию рабочего дня. Макаров был как на иголках . Он весь извёлся , ожидая, когда наконец сможет приступить к своему эксперименту. Тем более, что он уже успел сменять у заезжего водителя банку замечательного густого масла "ЦИАТИМ" на пачку папирос "Беломорканал", кстати, не забыв предупредить солдатика, что курение на вверенной ему кислородной станции строжайше запрещено.

Наконец рабочий день закончился, офицеры закрыли и опечатали станцию, солдаты отправились в казарму, а офицеры и прапорщики по домам. Макаров тоже пошёл домой. Там он переоделся, одев самый замызганный рабочий комбинезон, засунул за пазуху банку масла и вернулся к забору кислородной станции. Крякнув, поднял тяжеленный кислородный баллон и, слегка прогибаясь от непривычной тяжести, потащил его в сторону леса.

Идти было долго и очень тяжело, дороги к лесу не было и приходилось согнувшись в три погибели под весом тяжеленного балона пробираться свежевспаханным полем, наматывая на сапоги килограммы влажной земли.Наконец появилась и цель - опушка небольшого леса, за которым в километре находилась деревня. Прапорщик Макаров тяжело опустил баллон на землю и сел рядом, глубоко и часто дыша. Перед глазами плыли красные круги. Сердце бешено колотилось, а лёгкие судорожно хватали воздух.

С трудом переведя дух, Макаров достал из-за пазухи банку с маслом и недоуменно на неё посмотрел. Потом вскрыл, посмотрел на содержимое и недоверчиво поцокал языком. "- Точно, бред", - сказал он сам себе и начал выковыривать масло на штуцер баллона. Масло плохо выковыривалось, щепка, которой он доставал масло, была слишком маленькой и короткой. В конце концов ему удалось справиться с задачей, подобрав сучок побольше и подлиннее. Банка опустела, а на штуцере баллона, доставая до самого вентиля, лежала коричневая блестящая пахучая масса. Критически оглядев полученную композицию, Макаров недоверчиво кивнул головой, пожал плечами и немного отвернул вентиль баллона. Баллон, находящийся под огромным давлением, сильно и страшно зашипел, струя кислорода мгновенно пробила ход сквозь массу смазки, словно её там никогда и не было. Прапорщик Макаров зачем-то схватил пустую банку и бросился бежать в сторону, откуда пришёл. Отбежав метров двести, он упал на землю и, прикрыв голову руками, начал ждать. Прошло несколько минут. Ничего не происходило. Макаров сел. Разочарование было полным. Он ещё посидел пару минут потом пнул ногой пустую банку, одел фуражку, сплюнул под ноги и побрёл в сторону дома.

Взрыв прогремел, когда он уже поднимался на крыльцо своего дома. Во всём военном городке, в деревне, что была за лесочком, и на самой кислородной станции вынесло все до единого стекла.

Приехавшая из Москвы комиссия разбиралась недолго. Командир воинской части получил строгий выговор, начальник кислородной станции потерял на погонах звёздочку, а сам бывший прапорщик Макаров, отслужив в Советской Армии 24 календарных года, отправился на гражданку без пенсии

© Олег Бокитько



ПОДПИСЬ!

Аватара пользователя
Dem_anywhere
капитан
капитан
Сообщения: 14571
Зарегистрирован: 30 мар 2005 13:08
Откуда: Питер
Контактная информация:

Сообщение Dem_anywhere » 14 мар 2010 18:33

Ох уж эти сказочники....
Как ни крути, но смесь масла с кислородом не может рвануть сильнее, чем ВВ той же массы...
В процессе решения любого вопроса специалист виноват четырехкратно:
1. Он вообще открыл рот
2. Нагло остался при своем мнении
3. Своевременно на нем не настоял
4. Оказался прав!

Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 23 мар 2010 10:38

Репатрианты

- Товарищ майор, на полсотни втором опять высокое в «Букете» выбивает, - сказал инженер эскадрильи, - только теперь на первом передатчике.
- А раньше на каком выбивало?
- А раньше на третьем. А теперь на первом...
- Сами-то смотрели, нашли чего?
- Никак нет, всё облазили, вроде нормально все, придется, наверное, борт в ТЭЧ закатывать.
- Ладно, - нехотя сказал Артемьев, - пошли, сам гляну. Стремянку не убирали?
Около бомбардировщика ревела машина АПА - электростанция, под самолетом стояли ребристые кожухи, снятые с передатчика и высоковольтного выпрямителя. Артемьев пристроил фуражку на кожух, вздохнул и полез по стремянке. Он понимал, что если инженер эскадрильи и техники ничего не нашли, то ему лезть бессмысленно, но в конечном счете решение принимать все равно придется ему, инженеру полка по РЭБ. На стоянке блуждающий дефект все равно не найдешь, придется закатывать самолет на неплановый ремонт в ТЭЧ, а может быть, даже вызывать заводскую бригаду. Командир на совещании опять будет расстраиваться по поводу снижения боеготовности и бестолковых РЭБовцев, а зам по ИАС, конечно, скажет, что если отказ будет по вине части, то командировочные заводским будет оплачивать инженер по РЭБ из своего кармана.
За спиной инженера кто-то хихикнул.
- Эта сволочь эскадрильская еще и хихикает! - обозлился Артемьев, - запустил матчасть, а я за ним разгребать должен, опять жопу по самые плечи раздерут...
Осторожно, чтобы не удариться об острые углы станций, он протянул руку и щелкнул выключателем, тускло засветился плафон. За спиной опять хихикнули, теперь громче. Внезапно до Артемьева дошло, что он не может слышать хихиканье инженера эскадрильи: тот остался внизу, а хихикают внутри самолета. Осторожно переступая на стремянке, он обернулся. На кожухе передатчика сидел человечек и болтал ножками. В руке он держал крошечные бокорезы. Человечек был в техничке, но не в технарском берете на веревочке, а в шапочке, похожей на тюбетейку. У человечка были огромные совиные глаза и зеленоватая кожа.
Не склонный к употреблению технических жидкостей Артемьев все-таки напрягся. Особых алкогольных подвигов он за собой, в принципе, не помнил, но как любой мужик инстинктивно боялся белой горячки.
- Та-а-к, - протянул он, - ты кто такой?!
- А то ты не видишь! Глаза разуй, - нахально ответил человечек, - я гремлин здешних мест!
- Кто-о?! Ах ты, гадость! Да я тебя сейчас...
- Но-но! Руки не распускай, харя! - огрызнулся гремлин и на всякий случай отодвинулся. - И вообще, гремлина грубой силой не изведешь!
- А чем изведешь? - тупо спросил Артемьев.
- Щас, так я тебе и сказал! Книжки читать надо, а не «шпагу» дуть по вечерам!
«Поймаю гаденыша и в керосине утоплю», - пообещал себе Артемьев, но сдержался и миролюбиво спросил:
- И что ты тут делаешь?
- Что гремлинам положено, то и делаю! Ломаю.
- Так это ты, жаба зеленая, передатчики портишь?! - задохнулся инженер.
- Я, а кто же еще, - гордо сообщил человечек и щелкнул бокорезами.
- Или ты спятил, или я... - обреченно сказал Артемьев. - А ну как навернешься вместе с бортом тысяч с десяти? Ведь ни ушей, ни зубов не останется!
- Не учи ученого! - надулся гремлин, - мы, климовские мужики, ломаем с понятием, нашел камикадзе!
- Та-ак... Теперь многое становится понятным... - Артемьев ладонью смахнул пот со лба. - И много тут вас таких?
- Ну, много не много, а в каждом самолете свой гремлин живет. В РЛС, РСП, РСБН, - гремлин загибал тоненькие пальчики, - еще кое-где. Работаем, стараемся, как можем! Процесс, хи-хи-хи, идет.
- Откуда же вы на наши головы, раньше же не было вас вроде?
- Из Грейт Бритн, по ленд-лизу, - пояснил человечек, - жили в Бобруйске, а как алия началась, все репатриировались, а мы не успели
- Чего-о?!
- Того-о! - передразнил гремлин. Сам знаешь, в Бобруйске дивизию разогнали, большинство наших это... ну, воссоединилось, а мы не успели. Потерянное колено, - горько пояснил он.
- Так вас, гремлинов, что, тоже по пятой графе различают?
- А где не?! Таки различают. И куда бедному еврею гремлину податься? Я тебя, тебя спрашиваю, морда антисемитская! - взвизгнул человечек. - Я, если хочешь знать, вообще гремлин стоматологии, но работы нет! Не-ту! Уехали все. А у меня семья. Пришлось профессию менять. Знаешь, как трудно?!
- Погоди-погоди, так что получается, гремлины в каждом роде войск есть?
- Есть. Хуже всего тем, кто в танках живет, танк попробуй, сломай! У артиллеристов шумно, а еще есть десантные гремлины, но они больные на всю голову, особенно когда выпьют. А что ты хочешь, работа больно нервная. Меня туда звали с повышением, я не пошел. В бомбардировщике жить лучше, работы много, и руки чистые, авиация!
«Как же избавиться от этого маленького мерзавца?» - лихорадочно соображал Артемьев, и вдруг его осенило.
- Слышь, братан, - неизвестно почему переходя на новорусский язык, сказал Артемьев, - а ты к братве в Израиль хочешь? Могу помочь.
- Мало ли чего я хочу, - пискнул гремлин, - это же у чертей на рогах, пешком что ли мне идти?
- Слушай сюда, - конспиративным шепотом сказал Артемьев, нагибаясь к гремлину. - Видел на стоянке Ил-76?
- Ну... - недоверчиво протянул гремлин.
- Не нукай на инженера полка, мелочь зеленая! - строго оборвал его Артемьев, - слушай сюда. Завтра этот борт пойдет в Бейрут с гуманитарным грузом. Собираешь братанов, с утра до предполетной грузитесь и сидите как мыши под веником. Машину не трогать! А то ещё развинтите на запчасти от счастья. В Бейруте выгружаетесь, а там до исторической родины лапой подать, верблюда попутного тормознете. Только смотри, они через Вену полетят, еще каких-то еврокомиссаров забирать будут, не сойдите раньше времени. Ну, сечешь фишку, брателло?
- А ты не врешь? - подозрительно спросил гремлин, но голосок его предательски дрогнул.
- Да честное офицерское! - забожился Артемьев.
- Соблазнительно... - пробормотал гремлин, - чертовски соблазнительно... Погоди, а что я там буду делать?
- Где?
- В Караганде, блин! На родине исторической.
- Как что?! По специальности работать! Там знаешь, как стоматология развита!
- В стоматологию? Постой-постой, так мне что, из авиации уйти?!
- Ну, не хочешь в стоматологию, в АОИ иди служить, там тоже ВВС есть, или в Эль-Аль - в гражданскую авиацию, зато свои кругом, подумай, а?
- Да, прав ты... - грустно сказал гремлин, - хочешь не хочешь, а ехать надо! Самолет вот только жалко, привык я к нему, он мне уже как родной, - печально сказал гремлин. - А, была, не была! А можно я напоследок гайку отвинчу, а? На память!
- Крути, - сказал Артемьев, - вот эту крути, смотри, какая красивая.
Гремлин голыми руками стремительно скрутил гайку, сунул ее за щеку, помахал на прощанье ручкой и исчез в гаргроте.
Артемьев вздохнул и полез из самолета. Внизу его ждал инженер эскадрильи.
- Ну что, товарищ майор? Что-то вы долго...
- Все, больше не будет выбивать.
- А что было-то? - почтительно поинтересовался инженер.
Артемьев не догадался заранее придумать отказ, поэтому строго посмотрел на подчиненного и сказал:
- Что-что... Матчасть надо лучше учить, вот что! Глуши АПА, борт чехлить.
Он подобрал фуражку и пошел со стоянки.
***
Утром, контролируя предполетную, Артемьев краем глаза заметил вереницу размытых серых силуэтов, скользящих к Ил-76.
***
Летная неделя прошла на удивление спокойно. В пятницу вечером Артемьев с баллоном пива уселся в кресло, наслаждаясь честно заработанным уикендом. Ожидая начала хоккея, он включил телевизор. Артемьев сонно пропускал мимо ушей захлебывающуюся скороговорку дикторши, но вдруг насторожился.
«Пресс-служба Пентагона опубликовала заявление о том, что командование ВВС США отдало приказ о приостановке полетов над всей территорией страны. Причиной явилось резкое повышение аварийности на всех типах летательных аппаратов. К счастью, обошлось без катастроф и жертв. Эксперты пока затрудняются назвать причины этого беспрецедентного явления, начато расследование».
«Хе-хе, - вяло подумал Артемьев, - шейхи керосин им что ли ослиной мочой бодяжат? Теперь и на их улице праздник...»
Пошел репортаж с какой-то американской авиабазы, Артемьев с любопытством посмотрел на экран и чуть не выронил стакан, подавившись пивом. Он увидел, как из-под стойки шасси В-52 метнулась до боли знакомая размытая серая тень.
«А там-то они откуда?!» - с удивлением подумал он и вдруг рассмеялся. Он налил полный стакан пива, подошел к экрану и чокнулся.
«Всё правильно, как это я забыл? Пересадка в Вене! Этого я не учел, но так, пожалуй, будет даже лучше. С приездом, маленький брат!»

© Кадет Биглер



ПОДПИСЬ!

Аватара пользователя
Blitz.
капитан
капитан
Сообщения: 6138
Зарегистрирован: 17 дек 2007 10:36
Откуда: Украина
Контактная информация:

Сообщение Blitz. » 25 мар 2010 20:02

Душевно. :rolleyes:
Наши танки будут бороздить просторы Америки!

Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 24 апр 2010 19:29

Перемагия, сказко о силе слов

- Вот ведь какая штука.. - Илья Муромец задумчиво почесал затылок, с ненавистью глядя на камень, - И куда пойдём?
- Да куда угодно, - фыркнул конь, - Лишь бы не направо.
- А чего бы и не направо? - пожал плечами Илья, - Не налево же. Лучше ты, чем я.
- Так меня там пришибут насмерть, - запротестовал конь, - А ты всего-то женишься! Сравнил тоже.
- Я тридцать лет сиднем сидел, ни встать, ни прыгнуть, - дёрнул мужественным подбородком Илья, - Второй раз на такую засаду я не согласный!
- Странный ты мужик, хозяин, - заметил конь, - Жениться не хочешь, налево не хочешь.. Что о тебе другие богатыри подумают?
- Да кто их слушает? - хмыкнул Муромец, - Слушают былины и баллады. А в былине что главное?
- Сюжет! - сообщил конь.
- Осел! - дисквалифицировал коня богатырь.
- Финал? - в голосе коня мелькнуло некоторое сомнение.
- Вдругорядь осел! - хохотнул Илья.
- Ээ.. Размер? - неуверенно сказал конь
- Молодец! - поощрительно заметил Муромец, - Чего?
- Такта? - совсем засомневался конь.
- Бандуры! - молодецки отрезал Илья.
- А, понял, - кивнул конь, - Размер бандуры? И то правда, рановато тебе ещё жениться, не созрел. Тогда пойдём прямо! Тоже, конечно, засада, но там хоть как-то отмахаться можно, если повезёт.
- Слушай.. - в глазах богатыря мелькнуло удивление, - Мысль появилась!
- Диво дивное! - конь едва не перекрестился, - Чудо чудное! Говори скорее, какая?
- А давай назад повернём? - совладал с мыслью Муромец, - Скажем, что не нашли разбойника.
- Нельзя, - конь отрицательно мотнул головой, - Нельзя тебе, герою былинному, возвращаться в стольный град с одним голым.. эм.. размером в деснице богатырской.
- Да ты совсем оборзел? - зарычал Илья, - Я тебе сейчас вот меч булатный как вставлю в десницу буланую, за такие сравнения!
- Не кипятись, хозяин, - примирительно зачастил конь, - Десница - это правая рука, а совсем не то, что ты подумал. Ну, на волхвученой калякфене.
- Точно? - нахмурился богатырь, - Не врёшь? По-моему, волхвы-колдуны мне так и сказали - мол, хватит десницу отсиживать, мол, встань и иди. Ну смотри мне! Вернёмся в стольный град, я у дьяка проверю. А левая рука как называется?
- Шуйца, - опешил конь, - Ты это чего? Кругозор богатырю, как лосю лыжи.
- Да так, - махнул рукой Илья, - Крутится в башке кое-что.. Ладно, не суть. Поехали прямо, поглядим, кто там на мой живот покушается. Кстати, а живот как будет?
- Чрево, - буркнул конь, срываясь в галоп.
- Тьфу ты, - покривился Илья, - Словей, как грязи, а толку от них, как калике-диабетику от медовухи.

К вечеру того же дня Илья подъехал к избушке на курьих ножках.
- Что за бестолочь эту хату построила? - спросил он коня, указывая на глухую бревенчатую стену, - Дверь-то совсем забыли, недоумки.
- Понимаешь, хозяин, это не простая изба, - начал конь, - Ей надо приказать..
- Не гунди, - отмахнулся богатырь и постучал по стене, - Эй, есть кто живой? Отворяй!
И, не дожидаясь ответа, легко вывернул два серединных бревна. В проёме показалось cморщенное старческое лицо, быстро оценило ситуацию и заверещало скрипучим старушечьим голосом:
- Заходи, добрый молодец, будь как дома! Сейчас я вас с конём парить-кормить-поить буду!
- Хы, недоумки, но гостеприимные! - заулыбался Илья и подмигнул коню, - Зайдём, что ли?

- Значит, прямо идти решил, детинушка? - осведомилась баба Яга, - Помогу я тебе в таком случае. Нравишься ты мне, отчаянный! Но одной смелости против Соловья-разбойника маловато будет.
- А у меня меч есть и булава, - сообщил Илья Муромец.
- Не поможет, - авторитетно сказала Яга, - Тут магия нужна. Такая, знаешь, магия, от которой спасу и нет вовсе. Вот, держи. Осторожно только! Это могущественнейшие обереги, они же штурмовые членовороты.

Илья аккуратно принял из рук Яги два свёртка. На одном было написано "Коньки-самопрыги, полуинуиты, проф., одна пр.", а на другом - "Скрипка-кладенец, страдивар, антикв., одна шт."
- Заклинания, что ль, какие? - Илья указал на надписи.
- Они, они, - закивала бабка, - Запоминай, добрый молодец: самопрыги на пяты натянешь, округ глезны приторочишь, гляди, чтобы персты не упирались. Кладенец же надыть к вые придавить ланитой али брадой и терзать смыком, доколе вежды рассупоняться. Уразумел, соколик?
Илья Муромец пытливо окинул Ягу налитыми кровью глазами и раскрыл было рот, но конь вовремя прочувствовал ситуацию и опередил богатыря:
- Бабуля, тут, понимаешь, какая справа.. Не карфаген наш богатырь в калякфене волхвученой и челом не вычурен. Зато плотью могуч и пястью тяжек, смекаешь? Так что давай я лучше сам объясню. Хозяин, скакай в седло, я тебе по дороге на человечьем языке все растолкую!

Солнце достигло зенита, когда Илья подъехал к роскошному дубу, в тени которого нежился на походной тахте знаменитый Соловей-разбойник. Увидев гостей, Соловей лениво приподнял голову и медовым голосом осведомился:
- По добру ли, по здорову, милгосударь конь? А тебе чего, мужлан?
Илья Муромец молча соскочил соскочил с коня, присел на бугорок и принялся распаковывать Яговые свёртки.
- Что это он делает? - с любопытством поинтересовался разбойник у коня.
- Русь-матушку защищает! - с достоинством ответил тот.
- Русь-матушка.. Русь-матушка.. - забормотал Соловей, - А! Вспомнил! Это такая сказочная держава, которая всех порвала в великой битве худобеднопискунов? Мама! Я пропал..

- Ну хватит там с супостатом за жизнь бренчать! - окликнул коня богатырь, - Иди сюда. И вот ещё что.. А как будет плечо?
- Рамо, - конь поморщился, разглядывая коньки на ногах Муромца.
- Обратно не то, - вздохнул Илья и вскочил в седло, - Ну, коняка, в бой! Замордуем супостата!
Соловей встал с тахты и, обмахиваясь лопухом, разглядывал странную парочку.

Яростно втыкая сверкающие лезвия в бока коню и безжалостно терзая скрипку, Илья Муромец двинулся на разбойника под душераздирающее конское ржание. Тот с видимым интересом наблюдал и, жмурясь от удовольствия, слушал, отбивая ладонями лишь ему одному понятный такт.
- Эх, говори страдивар, разговаривай ойкумена! - Соловей рванул на груди кольчугу, швырнул наземь мохнатую шапку и вбил в неё окованный каблук, - Ай, поддержу такую пляску!

И Соловей дико, оглушительно засвистел. Ураганный ветер, поднятый свистом, закрутился в гигантский смерч, с корнем вырывающий вековые дубы. Конь упёрся всеми ногами, сопротивляясь засасывающей силе воронки, и зарылся в землю по брюхо. Нелошадиным усилием он повернул голову назад и умоляюще посмотрел на Илью. Тот ответил пустым взглядом.
- Хозяин!! - истерично заржал конь, - В чем дело?!! Пропадаем!!
- Слушай, - богатырь легко перекричал завывания урагана, - А сиськи как по-волхвученому будет?
- Перси! - судорожно выдохнул конь.
- Нет, не то.. - в голосе богатыря появилось раздражение, - А какие ещё колдовские слова есть?
- Не время сейчас, хозяин! - конь уже рыдал в полный голос, - Погибаем же! Завали вражину свистящую, а потом я тебе полный список составлю!
- Да я все мозги себе вывихнул в попытках слово волшебное вспомнить! - теперь в голосе Ильи звучала беспредельная ярость, - И свистун этот ещё, зараза, мешает сосредоточиться! Почему магия не работает?!
- Потому, - прохрипел конь и в его глазах заплескалось отчаяние обречённости, - Что у тебя, хозяин, длани растут прямиком из афедрона!
- Из откудрона? - опешил богатырь.
- Из жопы!! - зло выплюнул конь вместе с пеной, закатывая глаза и роняя голову. Илья Муромец содрогнулся и из его горла вырвался громоподобный клич.
- Вот оно! Вот оно, слово волшебное, всемогущее! - радостно заорал он, - Жопа! Ух, развернись чресла, раззудись рамо! Жопа!

Богатырь отшвырнул бесполезную скрипку, сорвал с пояса железную булаву, раскрутил её над головой и мощно метнул в разбойника. Булава сверкнула серебряным росчерком, гулко стукнула Соловья по лбу и разлетелась на мелкие куски. Соловей же выписал невероятную восьмёрку в воздухе и шмякнулся на землю, словно куль с отрубями, замертво.

- Вот так-то получше будет, - удовлетворённо пнул богатырь поверженного врага, - А то, понимаешь, полуинуиты-страдивары всякие.. На Руси своя боевая магия! На том стояла, непобедимая, и до веку стоять будет!

© kurtuazij



ПОДПИСЬ!

Аватара пользователя
zolg304
капитан
капитан
Сообщения: 3565
Зарегистрирован: 25 апр 2006 11:16
Откуда: Новгород Великий
Контактная информация:

Сообщение zolg304 » 01 май 2010 15:03

Сказки «триста десятой» сопки

Третьи сутки метель засыпала полк снегом.
Непогода накрыла весь Кольский, словно уходящая зима, спохватившись, решила высыпать все свои оставшиеся запасы на расслабившихся уж было жителей и заодно напомнить им что неспроста лучший общественный транспорт в здешних широтах - олени.
Замело дороги, закрылись, поборовшись немного со стихией, аэродромы. Сначала Мурмаши, потом сдался флот, за ними и ПВО... Лишь подполковник К., осмотрев творящееся за окном безобразие, постановил:
- Я упрямый белорус, и пока я командир полк останется на боевом дежурстве. Чистить! - и объявил тревогу.
Заметаемые снегом соседи бездельничали и пили разные напитки; у нас весь личный состав способный держать лопату, включая штабных писарей и обозных лошадей, расчищал аэродром. Не полностью, конечно - реально оценивая соотношение сил ограничились стоянкой дежурного звена, рулежкой и взлетно-посадочной. Вроде и небольшой участок, но когда уже через пять минут с трудом различаешь где чистили, а где нет, выражение «сизифов труд» становится понятнее и роднее. Другие выражения тоже.
Ходили делегацией к командиру; Виталий Иванович, внимательно и с пониманием выслушав ходоков, повторил свою мантру про упрямого белоруса, добавил несколько новых слов и отправил обратно на трудовой фронт.
- Выслуживается... не терпится ему папаху нацепить... - определили офицеры, орудуя шанцевым инструментом.
День-ночь, день-ночь... Вымотались все. Водитель снегоуборочной за рулем заснул - полкилометра огней с взлетки как корова языком слизнула. За полосой, продолжая расчищать рулежную дорожку, метров на тридцать снег с грунта убрали прежде чем сообразили что увлеклись и бетонка давно кончилась...
На третий день метель начала ослабевать. Белая поредела круговерть, выглянуло солнце.
Небольшой вроде просвет, метров пятьсот всего шириной, за ним снова белая стена снежная видна - а все равно хорошо, даже теплее как-то.
И вдруг в просвете появляется «аэрофлотовский» Ту-154, в посадочной конфигурации, быстренько доворачивает и идет прямиком на полосу как будто так и положено; хорошо хоть все небом любовались, «железную птицу» увидели вовремя и успели с техникой с бетонки в снег попрыгать.
А «тушка», нахально проревев реверсом, словно у себя дома прокатилась по полосе и остановилась в торце, зарывшись передней стойкой шасси в снег; когда подбежали, в открытой двери кабины экипажа уже сидел, дымя сигаретой и улыбаясь, командир «пассажира».
- Служивые, а где я сел-то?
- В Килпах.
- Ну и нормально...
Конечно, его благодушие совсем не разделил командир полка, на полосе у которого растопырился лайнер с полутора сотнями пассажиров в придачу, которых нужно было кое-как, по стремянкам, извлечь из салона, где-то разместить, да еще и кормить пока не удастся отправить в Мурманск. Но альтернатива могла быть куда хуже...
Командир 154-го допустил две ошибки. Затосковав по метеоусловиям с пассажирами в Москве он принял решение на вылет по неподтвержденной погоде, а когда уже на подходе к Мурманску прогноз не подтвердился - улучшение было, но недостаточное - начал ждать. Вот только вместо лучших метеоусловий он дождался аварийного остатка топлива, которого уже не хватало чтобы уйти на ближайший открытый аэропорт Петрозаводска. Хоть тушкой, хоть чучелом, а самолет нужно было срочно сажать куда угодно, хоть на ощупь и в сугроб поровнее, так что начали они заходить на заснеженные Мурмаши которые лихорадочно чистились, кляня торопливый экипаж на все лады.
Хорошо авиационный бог, отвлекшись от партии в шеш-беш, спохватился и организовал просвет в котором их ждал уже расчищенный аэродром полка «упрямого белоруса» подполковника К....

http://www.bigler.ru/story.php?cat=2



ПОДПИСЬ!

Ответить

Вернуться в «Литературный клуб»